шевелясь,  крепким сном.
Всякий, завидя его распростертым на мху с окровавленным лицом, подумал бы,
что  на  кочке  лежит труп,  выброшенный водою.  Час  проходил за  часом -
Скшетуский не  просыпался.  Солнце  достигло зенита и  начало клониться на
противоположную часть небосвода -  он  все  еще  спал.  Разбудило его лишь
пронзительное  ржанье  грызущихся  на  лугу  жеребцов  и   громкие  окрики
конепасов, разгоняющих лошадей кнутами.
     Он протер глаза, огляделся, вспомнил, где находится. Посмотрел вверх:
на  красном от  догорающего заката небе мерцали звезды -  он проспал целый
день.
     Но ни отдохнувшим, ни набравшимся сил Скшетуский себя не чувствовал -
напротив,  все кости его болели.  Однако он  подумал,  что новые испытания
возвратят крепость телу,  и, спустив ноги в воду, без промедления двинулся
дальше.
     Теперь он  шел  вдоль самого края  зарослей,  по  чистой воде,  чтобы
шелест  тростника не  привлек  вниманья  табунщиков,  на  берегах  пасущих
лошадей.  Последние отблески дня погасли, и было довольно темно - луна еще
не  показалась из-за  лесу.  Река стала много глубже:  местами,  теряя дно
из-под ног,  Скшетуский волей-неволей пускался вплавь,  что было нелегко в
одежде,  да и течение,  встречь которому он плыл, сколь ни ленивое, все же
тянуло его обратно к  прудам.  Зато самый зоркий татарский глаз не  мог бы
различить на фоне темной стены тростника голову человека.
     Поэтому подвигался он  достаточно смело,  иногда вплавь,  но  большей
частию брел в воде по пояс,  а то и по плечи,  пока наконец не добрался до
места,  откуда глазам его  представились тысячи и  тысячи огней  по  обеим
сторонам реки.
     "Это таборы, - подумал он, - помоги мне теперь, боже!"
     И прислушался.
     Слитый гул множества голосов достигнул его ушей.  Да, то были таборы.
На левом берегу реки,  если глядеть по течению, раскинулся казацкий лагерь
со своими бессчетными палатками и возами, а на правом - татарский кош; шум
и  говор  неслись с  обеих сторон,  человеческие голоса мешались с  дикими
звуками сопелок и бубнов,  ревом волов,  верблюдов,  выкриками,  лошадиным
ржаньем.  Река разделяла таборы и  служила помехой для раздоров и кровавых
стычек:  татары не могли спокойно стоять близ казаков. В этом месте речное
русло расширялось,  а быть может, было расширено специально. Впрочем, если
судить по  огням,  возы по  одну сторону и  тростниковые шалаши по  другую
располагались примерно в  полусотне шагов  от  реки  -  у  самой же  воды,
вероятно, стояли сторожевые посты.
     Камыш и ситовник редели - видно, против лагерей берега были песчаные.
Скшетуский прошел еще шагов пятьдесят -  и  остановился.  Какою-то грозной
силой повеяло на него от этих людских скопищ.
     В  ту минуту почудилось рыцарю,  что все настороженное внимание,  вся
ярость тысяч живых существ обращены против него,  и  он ощутил полное свое
перед ними бессилье, полную беззащитность. И одиночество.
     "Здесь никому не пройти!" - подумал он.
     Но   все-таки   двинулся   дальше,   влекомый  каким-то   неодолимым,
болезненным любопытством.  Ему хотелось поближе взглянуть на  эту страшную
силу.
     Вдруг он  остановился.  Лес тростника оборвался,  как будто срезанный
под корень.  Возможно, его и впрямь посрезали на шалаши. Впереди открылась
ровная гладь, кроваво-красная от костров, глядящихся в воду.
     Два из них высоким и ярким пламенем горели каждый на своем берегу над
самой рекою. Подле одного стоял татарин на лошади, подле второго - казак с
длинной пикой.  Оба посматривали то  на  воду,  то друг на друга.  Вдалеке
виднелись еще дозорные, тоже не спускавшие глаз с реки.
     Отблески костров перекидывали через  реку  как  бы  огненный мост.  У
берегов стояли рядами лодчонки, на которых караульщики плавали по пруду.
     - Нет, это невозможно, - пробормотал Скшетуский.
     Его  вдруг  охватило  отчаяние.  Ни  вперед  нельзя  идти,  ни  назад
возвращаться!  Вот уже скоро сутки влечется он по болотам и  топям,  дышит
зловонными испарениями, мокнет в воде - и все лишь затем, чтобы, достигнув
наконец  таборов,   через  которые  взялся  пройти,   убедиться,  что  это
невозможно.
     Но  и  возвращение было  столь  же  невозможно;  рыцарь понимал,  что
тащиться вперед у него,  быть может,  еще найдутся силы,  но они иссякнут,
вздумай он повернуть обратно.  К  отчаянию примешивалась глухая ярост