Вода  кругом  отчего-то,  волна
бездыханные тела качает...
     Скшетуский во  второй раз  пробуждается,  вернее,  его  будит громкий
шорох,  доносящийся  с  той  стороны,  куда  он  идет,  -  и  вот  он  уже
прислушивается, замерев на месте.
     Шорох приближается, слышно поскрипывание, всплески - это челн.
     Его уже можно разглядеть сквозь тростник.  В нем двое казаков -  один
отталкивается веслом,  у второго в руке длинный шест, издали отсвечивающий
серебром, - он им водоросли раздвигает.
     Скшетуский  по  шею  погружается в  воду,  чтобы  только  голова  над
ситовником оставалась, и смотрит.
     "Что это - обычный дозор или они уже идут по следу?" - думает он.
     Но тотчас же по спокойным и ленивым движениям молодцев понимает,  что
это обыкновенная стража.  Вряд ли этот челн единственный на пруду - если б
казаки напали на  его след,  на  воду спустили бы  с  дюжину лодок да кучу
людей туда насажали.
     Между тем челн проплыл мимо -  шум тростника заглушил слова сидящих в
нем людей; Скшетуский уловил лишь обрывок разговора:
     - Ч о р т    б и   ї х   п о б р а в,  i   ц е ї   с м е р д я ч о ї 
в о д и  к а з а л и  п и л ь н у в а т и!
     И лодка скрылась за тростниками -  казак на носу так же мерно колотил
по воде шестом, словно всех рыб на пруду всполошить затеял.
     Скшетуский побрел дальше.
     Спустя  недолгое время  он  снова  увидел  у  самого берега татарский
сторожевой пост. Свет луны падал прямо на лицо ногайца, похожее на собачью
морду.  Но  Скшетуский теперь  уже  не  столько  дозорных боялся,  сколько
опасался потерять сознание.  И  потому напряг всю волю,  чтобы не  утерять
представления,  где он  и  куда идти должен.  Однако боренье с  собой лишь
усугубило усталость,  и  вскоре он обнаружил,  что всякий предмет у него в
глазах двоится и троится, что пруд порой кажется лагерным майданом, а купы
камышей -  шатрами. В такие мгновенья ему хотелось кликнуть Володыёвского,
позвать с  собою,  но  рассудок его не настолько еще был затуманен,  и  он
сдерживал пагубное желанье.
     "Не кричи! Не кричи! - повторял он себе. - Это погибель".
     Но  бороться с  собой  становилось все  труднее.  Скшетуский вышел из
Збаража,  изнуренный голодом и мучительною бессонницей,  которая не одного
уже воина свалила с ног.  Ночное бдение,  холодная купель, зловонный запах
воды,  единоборство с вязкой грязью, с цепляющимися за ноги корнями вконец
истощили его силы.  К  этому добавилось раздражение против одолевающих его
страхов и боль от комаров, которые так изжалили ему лицо, что оно все было
залито кровью.  Скшетуский чувствовал:  если в скором времени не покажется
болотце,  он либо выйдет на берег -  и  пусть быстрей свершается то,  чему
суждено свершиться, - либо рухнет прямо среди тростников и захлебнется.
     Болотце и  устье реки  спасительной гаванью теперь казались,  хотя на
самом деле там должны были начаться новые препятствия и опасности.
     Борясь с  лихорадкой,  он  шел,  все меньше соблюдая осторожность.  К
счастью,  тростник шумел не переставая.  В  его шуме Скшетускому слышались
голоса людей, обрывки разговоров; казалось, это о нем толкует пруд. Дойдет
он до болотца иль не дойдет?  Выберется или останется тут навечно?  Комары
тоненько распевали над ним жалобные свои песни. Пруд делался глубже - вода
уже до пояса,  а местами до подмышек доходила. И подумал рыцарь, что, если
придется плыть, он запутается в этих густых тенетах и утонет.
     И  вновь  на  него  напала  неодолимая,   безудержная  охота  позвать
Володыёвского,  он  даже  руки  сложил и  поднес ко  рту,  чтобы крикнуть:
"Михал! Михал!"
     К  счастью,  какая-то милосердная камышина ударила его по лицу мокрой
прохладной кистью. Он опомнился - и увидел впереди себя, несколько справа,
слабенький огонечек.
     Теперь он уже не сводил глаз с этого огонька и некоторое время упорно
шагал прямо к нему.
     И  вдруг  остановился,  заметив перед  собой  чистую  полосу воды,  и
вздохнул облегченно. То была река, а слева и справа от нее - болотце.
     "Хватит кружить по берегу, можно сворачивать", - подумал рыцарь.
     С  обеих  сторон  водяного  клина  тянулись ровные  ряды  тростника -
Скшетуский пошел, держась ближайшего к нему ряда. Еще минута - и он понял,
что на верном пути.  Оглянулся:  пруд был позади,  а  вперед уходила узкая
светлая полоска, которая не могла быть ничем иным, кроме как рекою.
     И вода здесь была холоднее.
     Однако очень  скоро  им  овладела страшная усталость.  Ноги  дрожали,
перед  глазами клубился черный туман.  "Сейчас,  только дойду до  берега и
лягу, - думал рыцарь. - Дальше не пойду, отдохну сначала".
     И,  упав на  колени,  нащупал руками сухую кочку,  поросшую мохом,  -
островком лежала она среди очерета.
     Севши на  эту  кочку,  Скшетуский утер окрова