и  сытые  цепные  псы  устоять  перед  остервенелыми  голодными
волками?  На  казаков  навалились  всем  скопом,  их секли саблями,  рвали
зубами,  давили и били - не  выдержав  лютого  натиска,  они  смешались  и
устремились  обратно  к  проему.  Заглоба  неистовствовал;  как львица,  у
которой отобрали львят,  он кидался в самую гущу,  хрипел,  рычал, крошил,
рубил,  убивал,  топтал! Пустота делалась вокруг него, а бок о бок с ним -
другой всепожирающий пламень - дрался подобно раненой рыси Володыёвский.
     Стрелков,  укрытых  за  стенами  башен,  вырезали  всех  до  единого,
остальных вытеснили за проем в валу и отогнали. Потом солдаты поднялись на
белюарду и, сняв пана Лонгина с веревки, бережно спустили на землю.
     Заглоба припал к его телу...
     У  Володыёвского сердце рвалось на  части,  слезы хлынули из глаз при
виде  мертвого друга.  Нетрудно было  определить,  какой смертию умер  пан
Лонгинус:  на всем теле его пестрели следы от уколов железных жал.  Только
лица  не  тронули стрелы -  лишь одна оставила длинную царапину на  виске.
Несколько капель крови засохло на щеке,  глаза были закрыты,  и на бледном
лице застыла спокойная улыбка -  если б  не  голубоватая эта  бледность да
сковавший черты холод смерти,  могло показаться,  пан  Лонгинус безмятежно
спит.  Наконец товарищи подняли его и понесли на своих плечах к окопам,  а
оттуда в часовню замка.
     К  вечеру  сколотили гроб,  хоронили  на  збаражском кладбище  ночью.
Собралось все  духовенство Збаража,  не  было  лишь  ксендза  Жабковского,
который, получив во время последнего штурма в крестец пулю, боролся теперь
со смертью. Пришел князь, передав командование старосте красноставскому, и
региментарии,   и  коронный  хорунжий,  и  хорунжий  новогрудский,  и  пан
Пшиемский,  и  Скшетуский,  и  Володыёвский с Заглобой,  и товарищество из
хоругви,  в  которой  служил  покойный.  Гроб  поставили над  свежевырытою
могилой - и началось прощанье.
     Ночь была тихой и  звездной;  факелы горели ровно,  бросая отблеск на
свежеоструганные желтые  доски  гроба,  на  фигуру ксендза и  суровые лица
стоящих вокруг рыцарей.
     Дымки  из   кадильниц  спокойно  подымались  кверху,   разнося  запах
можжевельника и мирры:  тишину нарушали лишь сдерживаемые рыданья Заглобы,
глубокие  вздохи,  сотрясающие  могучие  груди  рыцарей,  и  далекий  гром
перестрелки.
     Но вот ксендз Муховецкий поднял руку, давая знак, что хочет говорить,
и рыцари затаили дыханье,  он же,  помолчав еще с минуту,  устремил взор к
звездным высотам и так начал свою речь:
     - "Что  за  стук в  небесные врата слышу я  среди ночи?  -  вопрошает
седовласый ключник Христов, от сладкого сна пробуждаясь.
     - Отвори, святой Петр! Это я, Подбипятка.
     - А  какие  деяния,  любезный пан  Подбипятка,  какие заслуги,  какое
высокое званье  дает  тебе  смелость почтенного привратника тревожить?  По
какому праву хочешь ты  войти в  обитель,  куда  ни  рождение,  даже столь
знатное,  как твое,  ни сенаторское достоинство, ни коронные должности, ни
высокий сан королевский сами по себе еще не открывают доступа?  Куда не по
широкому тракту в  карете,  запряженной шестерней,  с  выездными гайдуками
въезжают, а крутым тернистым путем добродетели взбираться должно?
     - Ах!  Отвори,  святой Петр,  отвори поскорее -  именно такой  крутою
стежкой шел соратник наш и верный товарищ пан Подбипятка, покуда не пришел
к тебе,  истомлен, словно голубь после долгого перелета; нагой пришел, аки
Лазарь,  аки святой Себастьян,  пронзенный стрелами неверных,  пришел, как
бедный Иов, как не познавшая мужа дева, чистый, как смиренный агнец, тихий
и терпеливый,  не запятнанный никаками грехами, с радостию кровь проливший
во благо своей земной отчизны.
     Впусти его,  святой Петр;  ежели не пред ним - пред кем еще открывать
врата в нынешние времена всеобщей безнравственности и безбожья?
     Впусти же его,  святой ключник!  Впусти сего агнца;  пусть пасется на
небесных лугах, пусть щиплет траву, ибо голоден из Збаража пришел он..."
     Так  начал слово свое ксендз Муховецкий,  а  затем столь выразительно
живописал житие пана  Лонгина,  что  всяк  осознал свою  ничтожность подле
этого  тихого  гроба,  упокоившего останки  рыцаря,  чистого,  как  слеза,
скромнейшего из скромных,  добродетельнейшего из добродетельных.  И каждый
бил себя в грудь,  и все глубже в печаль погружался,  и все яснее понимал,
какой страшный отечеству нанесен удар,  сколь невосполнима потеря в  рядах
защитников Збаража.  А  ксендз все  более воспарял духом и,  когда наконец
дошел  в  своем  рассказе до  ухода и  мученической кончины пана  Лонгина,
совсем позабыл о  правилах риторики и  непременных цитатах,  когда же стал
прощаться с  усопшим  от  имени  духовенства,  полководцев и  войска,  сам
расплакался, как Заглоба, и далее продолжал, рыдая:
     - Прощай, брат, прощай, наш товарищ! Не земному владыке, а небесному,
высочайшему нашему заступнику,  препоручил ты стенанья наши, голод, тяготы
и невзгоды - у него ты скорее испросишь для нас спасенье,  но сам  никогда
уже  не вернешься на землю,  посему мы скорбим,  посему обливаем твой гроб
слезами - ты был нами любим, милый брат наш!
     Вм