сте с почтенным ксендзом плакали все:  и князь,  и региментарии, и
воинство,  а  безутешней всех  друзья покойного.  Когда  же  ксендз запел:
"Requiem aeternam dona ei,  Domine!"* - никто уже не мог сдержать рыданья,
хотя  у  гроба  собрались люди,  свыкшиеся со  смертью за  время долгого и
повседневного с ней общенья.
     _______________
          * "Вечный покой даруй ему, господи!" (лат.)

     Уже  и  веревки просунули под гроб,  но  Заглобу никак нельзя было от
него оторвать,  точно хоронили его  отца или  брата.  Наконец Скшетуский с
Володыёвским его оттащили.  Князь,  приблизясь,  взял горсть земли; ксендз
начал  читать "Anima eius"*,  зашуршали веревки,  и  посыпалась на  крышку
гроба  земля -  из  рук,  из  шлемов;  вскоре над  бренными останками пана
Лонгинуса Подбипятки вырос  высокий  могильный холм,  и  луна  озарила его
бледным печальным светом.
     _______________
          * "Душа его" (лат.). - Последние слова, произносимые над гробом.


                                  * * *

     Трое  друзей  возвращались из  города на  майдан,  откуда беспрерывно
доносились отголоски перестрелки.  Шли в молчании -  ни одному не хотелось
первое проронить слово;  другие же рыцари, напротив, толковали меж собой о
покойном, согласно воздавая ему хвалу.
     - По   чести   устроили  похороны,   -   заметил   какой-то   офицер,
поравнявшийся со Скшетуским,  - у самого пана писаря Сераковского не лучше
были.
     - Он это заслужил,  -  ответил другой.  -  Кто б  еще взялся к королю
пробиться?
     - А я слыхал, - добавил третий, - что среди офицеров Вишневецкого еще
несколько охотников было,  да страшный этот пример,  верно,  теперь у всех
отбил охоту.
     - Невозможное это дело! Там и змея не проползет.
     - Поистине! Сущее было б безумье!
     Офицеры прошли вперед.  Снова  настало молчание.  Вдруг  Володыёвский
сказал:
     - Слышал, Ян?
     - Слышал. Сегодня мой черед, - ответил Скшетуский.
     - Ян!  -  серьезно сказал Володыёвский. - Мы с тобой давно знакомы, и
ты знаешь,  я последний откажусь от рискованного дела, но риск - это риск,
а тут - чистейшее самоубийство.
     - И это ты говоришь, Михал?
     - Я, потому что друг тебе.
     - И я тебе друг:  дай же слово рыцаря, что не пойдешь третьим, если я
погибну.
     - О! Даже и не проси! - воскликнул Володыёвский.
     - А,  видишь! Как же ты можешь требовать от меня того, чего бы сам не
сделал? Доверимся воле божьей!
     - Тогда позволь идти вместе с тобою.
     - Князь воспретил, не я. А ты солдат и должен быть послушен приказу.
     Пан Михал умолк, так как в самом деле прежде всего был солдат, только
усиками быстро зашевелил в лунном свете и наконец молвил:
     - Ночь уж очень светла - не ходи нынче.
     - И я б предпочел,  чтобы была потемнее,  -  ответил Скшетуский, - но
промедление невозможно.  Погода,  как видишь, установилась прочно, а у нас
порох кончается,  провизия на исходе.  Солдаты уже майдан изрыли копьями -
корешки ищут;  у иных десны гниют от пакости, которую они едят. Сегодня же
пойду, немедля, я уже и с князем простился.
     - Вижу, ты просто погибели ищешь.
     Скшетуский усмехнулся печально.
     - Побойся бога,  Михал.  Не  так уж мне моя жизнь и  в  радость,  это
верно,  но по доброй воле я смерти искать не стану -  это грех;  да и речь
идет не о том, чтоб погибнуть, а чтобы из лагеря выйти и до короля дойти и
спасти осажденных.
     Володыёвскому вдруг  нестерпимо  захотелось  рассказать Скшетускому о
Елене,  он  даже  рот  было раскрыл,  но  подумал:  "Еще от  такой новости
повредится в уме -  тем легче его по дороге схватят",  -  и прикусил язык,
спросив вместо этого:
     - Как идти собираешься?
     - Я князю сказал,  что пойду через пруд,  а потом по реке, пока табор
далеко позади не  оставлю.  Князь согласился,  что  этот  путь всех других
вернее.
     - Ничего,  вижу,  не поделаешь,  -  вздохнул Володыёвский. - Один раз
умереть дано,  и уж лучше на поле брани,  нежели в своей постели.  Помогай
тебе бог!  Помогай тебе бог,  Ян!  Если не  приведется встретиться на этом
свете, свидимся на том, а я тебя вовек не забуду.
     - Как и  я тебя.  Воздай тебе господь за все доброе!  Слушай,  Михал:
если я погибну,  они,  возможно,  меня не выставят на обозрение,  как пана
Лонгина,  -  слишком дорого им  это  обошлось,  -  но  какой-нибудь способ
похвалиться,  верно,  изыщут:  в  таком случае пусть старый Зацвилиховский
поедет к  Хмельницкому за  моим телом -  не  хочется,  чтоб меня по ихнему
табору псы таскали.
     - Будь спокоен, - ответил Володыёвский.
     Заглоба,  который вначале не вникал в  суть разговора,  понял в конце
концов,  о  чем идет речь,  но не нашел уже в  себе сил ни удерживать,  ни
отговаривать друга, только глухо простонал:
     - Вчера тот, сегодня этот... Боже! Боже!..
     - Доверься провидению, - сказал Володыёвский.
     - Пан Ян!.. - начал было Заглоба.
     И  не смог больше ничего сказать,  лишь опустил седую свою,  поникшую
голову другу на грудь и притулился к нему, как беспомощный младенец.
     Час сп