естий.
     - Я на изворотливость этого малого премного надеюсь:  так ли, сяк ли,
он  ее спас,  полагаю.  Век буду неутешен,  ежели ее какая беда постигнет.
Недолго я знал княжну,  но нимало не сомневаюсь,  что,  будь у меня сестра
родная, и та б не была дороже.
     - Тебе сестра,  а мне-то она как дочка. От тревог этих у меня, того и
гляди,  борода совсем побелеет, а сердце от жалости разорвется. Не успеешь
полюбить человека,  раз,  два -  и  уже его нету,  а  ты сиди,  лей слезы,
кручинься,  поедом себя ешь да думай горькую думу,  а вдобавок еще в брюхе
пусто,  в шапке дыра на дыре,  и вода,  как сквозь худую стреху, на лысину
каплет.  Собакам нынче в Речи Посполитой лучше живется,  чем шляхте,  а уж
нам  четверым всех  хуже.  Может,  пора  в  лучший мир  отправляться,  как
по-твоему, а, пан Михал?
     - Я  не  раз  думал рассказать обо  всем  Скшетускому,  да  одно меня
удерживало:  он сам никогда словечком ее не вспомнит,  а если,  часом, кто
обмолвится в  разговоре,  вздрогнет только,  будто  его  ножом  укололи  в
сердце.
     - Давай,  выкладывай,  колупай раны, подсохшие в огне сражений, а ее,
может,  татарин какой уже через Перекоп за  косу тащит.  У  меня в  глазах
языки пламенные плясать начинают,  едва я такое себе представлю. Нет, пора
помирать,  не иначе,  -  мучение сущее жить на свете. Хоть бы пан Лонгинус
благополучно пробрался!
     - К  нему за его добродетели небеса более,  чем к кому иному,  должны
благоволить. Однако взгляни, сударь любезный, что там сброд вытворяет!..
     - Ничего не вижу - солнце в глаза светит.
     - Вал наш вчерашний раскапывают.
     - Говорил я,  надо ждать штурма.  Пошли, пан Михал, сколько можно так
стоять!
     - Вовсе  не  обязательно они  штурм готовят,  им  и  для  отступления
свободный путь нужен. А верней всего, башни, в которых стрелки сидят, туда
затащат.  Ты только посмотри,  сударь:  заступы так и  мелькают;  шагов на
сорок уже заровняли.
     - Теперь вижу, но ужасно что-то нынче солнце глаза слепит.
     Заглоба стал всматриваться из-под  ладони.  И  увидел,  как в  проем,
сделанный в  насыпи,  рекою  хлынула  чернь  и  мгновенно запрудила пустое
пространство между валами. Одни тотчас принялись стрелять, другие - грызть
лопатами  землю,   возводя  новую  насыпь  и  шанцы,  которым  назначалось
очередным, третьим уже по счету кольцом обхватить польский лагерь.
     - Ого!  -  вскричал Володыёвский. - Что я говорил?.. Вон уже и машины
катят!
     - Ну, не миновать штурма, это ясно. Пошли отсюда, - сказал Заглоба.
     - Нет, это совсем другие белюарды! - воскликнул маленький рыцарь.
     И вправду,  осадные башни, которые показались в проеме, отличались от
обычных гуляй-городков:  стенами их служили скрепленные скобами, увешанные
шкурами и  одеждой решетки,  укрывшись за  которыми самые  меткие стрелки,
сидевшие в верхней части башни, обстреливали неприятельские окопы.
     - Пойдем,  пусть они  там  сидят,  пока  не  передохнут!  -  повторил
Заглоба.
     - Погоди! - ответил Володыёвский.
     И стал пересчитывать стрельни, одна за одной появляющиеся из проема.
     - Раз,  два,  три...  Видно,  запас у  них немалый...  Четыре,  пять,
шесть... Эка, еще выше прежних... Семь, восемь... Да они нам всех собак на
майдане перестреляют, стрелки там, должно быть, exquisitissimi...* Девять,
десять...  Каждую как  на  ладони видно -  солнце прямо на  них  светит...
Одиннадцать...
     _______________
          * отборные (лат.).

     Вдруг пан Михал прервал подсчеты.
     - Что это? - спросил он странным голосом.
     - Где?
     - Там, на самой высокой... Человек висит!
     Заглоба  напряг  взор;   действительно,   на   самой  высокой  башне,
освещенное солнцем,  висело  на  веревке  нагое  тело,  колыхаясь,  словно
гигантский маятник, в лад с движениями машины.
     - Верно, - сказал Заглоба.
     Вдруг  Володыёвский побледнел как  полотно и  прерывающимся от  ужаса
голосом крикнул:
     - Господь всемогущий!.. Это же Подбипятка!
     Шорох пролетел над валами,  словно ветер в листве деревьев. У Заглобы
голова поникла на  грудь;  закрыв руками глаза,  он  тихо простонал,  едва
шевеля посинелыми устами:
     - Иисусе, Мария! Иисусе, Мария!..
     Шорох  мгновенно сменился шумом  многих голосов,  нарастающим подобно
гулу волны,  набегающей с моря.  Воины на валах узнали в человеке, висящем
на  позорном вервии,  своего  товарища по  недоле,  чистого,  безупречного
рыцаря -  все узнали пана Лонгинуса Подбипятку,  и от ярого гнева у солдат
волосы на голове встали дыбом.
     Заглоба  оторвал  наконец  от  глаз  ладони;  на  него  страшно  было
смотреть: на губах пена, глаза выкачены, лицо посинело.
     - Крови! Крови! - рыкнул он голосом столь ужасным, что стоявших подле
него прохватила дрожь.
     И спрыгнул  в  ров.  За  ним  бросились  все - ни одной живой души не
осталось на валах.  Никакая сила,  даже приказ самого князя,  не могла  бы
сдержать этот взрыв.  Изо рва карабкались, вспрыгивая друг другу на плечи,
хватаясь руками и зубами за край,  а выкарабкавшись,  бежали,  не разбирая
дороги,  не глядя,  бегут ли остальные следом. Осадные башни задымили, как
смолокурни,  и сотряслись от грянувших  выстрелов,  но  и  это  никого  не
остановило.   Заглоба   мчался   первым  с  обнаженною  саблей,  страшный,
взъяренный,  точно ошалелый бугай.  Казаки с  цепами  и  косами  бросились
навстречу нападающим:  казалось,  две стены столкнулись с адским грохотом.
Но могут