лова команды:
     - Взять его!
     Все до  единого бросились к  дубу.  Крики умолкли.  Те,  что не могли
протолкнуться вперед,  светили  остальным.  Людской водоворот забурлил под
деревом.  Только стоны вылетали из  этой  заверти,  и  долгое время ничего
нельзя было разглядеть.  Но  вот вопль ужаса вырвался из груди нападающих.
Толпа рассеялась в одну минуту.
     Под деревом остался лишь пан Лонгинус,  а  под ногами у него -  груда
тел, еще содрогающихся в предсмертной агонии.
     - Веревок, веревок! - раздался чей-то голос.
     Верховые  стремглав  поскакали за  веревками и  мгновенно воротились.
Тотчас человек по  пятнадцать здоровенных мужиков ухватили с  обоих концов
длинный канат с намереньем прикрутить пана Лонгина к дубу.
     Но  пан  Лонгин несколько раз взмахнул мечом -  и  мужики попадали на
землю. С тем же успехом маневр повторили татары.
     Поняв,  что всем скопом нападать -  только мешать друг другу, и желая
во что бы то ни стало схватить великана живым,  попытали удачу еще десятка
полтора  смельчаков-ногайцев,  но  пан  Лонгинус  раскидал их,  как  вепрь
остервенелую собачью свору. Дуб, сросшийся из двух могучих стволов, имел в
середине  как  бы  впадину,  дававшую рыцарю  защиту,  -  всякий  же,  кто
приближался  спереди  на  длину  меча,  умирал,  не  издав  даже  вскрика.
Нечеловеческая сила  Подбипятки,  казалось,  только  возрастала  с  каждой
минутой.
     Завидя такое, разъяренные ордынцы оттеснили казаков, и со всех сторон
понеслись дикие крики:
     - У-к! У-к!..
     И  тут,  при виде луков и  доставаемых из  колчанов стрел,  понял пан
Подбипятка,  что  близится его  смертный час,  и  начал молиться пресвятой
деве.
     Сделалось тихо. Толпа притаила дыханье, ожидая, что будет дальше.
     Первая  стрела  свистнула,  когда  пан  Лонгинус проговорил:  "Матерь
искупителя!" - и оцарапала ему висок.
     Вторая стрела свистнула,  когда  пан  Лонгинус вымолвил:  "Преславная
дева!" - и застряла у него в плече.
     Слова литании смешались со свистом стрел.
     И когда пан Лонгинус сказал: "Утренняя звезда!", стрелы уже торчали у
него в плечах, в боку, в ногах... Кровь из раны на виске заливала глаза, и
уже  словно сквозь мглу  видел  он  татар,  поляну и  свиста стрел уже  не
слышал.  Чувствовал лишь,  что  слабеет,  что  ноги подламываются,  голова
упадает на грудь... и наконец рухнул на колена.
     Еще  он  успел сказать со  стоном:  "Царица ангелов!"  -  и  то  были
последние его слова на земле.
     Ангелы  небесные  подхватили его  душу  и  положили,  словно  светлую
жемчужину, к ногам "царицы ангелов".


                               Глава XXVIII

     На  следующее утро  Володыёвский с  Заглобой  стояли  на  валу  среди
воинства,  не спуская глаз с табора, откуда валила толпа черни. Скшетуский
был  на  совете у  князя,  наши  же  рыцари,  воспользовавшись передышкой,
поминали вчерашний день и гадали, отчего оживился неприятельский стан.
     - Не к добру это,  - сказал Заглоба, показывая на близящуюся огромную
черную тучу. - Верно, снова на приступ пойдут, а тут уже руки отказываются
служить.
     - Какой еще в эту пору, среди бела дня, приступ! - возразил маленький
рыцарь. - Разве что вчерашний наш вал займут и под новый начнут подкопы да
палить с утра до вечера станут.
     - Хорошо бы пугнуть их из пушек.
     На что Володыёвский ответил, понизив голос:
     - С  порохом плохо.  При таком расходе,  боюсь,  и  на  шесть дней не
хватит. Но к тому времени король подоспеть должен.
     - Эх,   будь  что  будет.  Только  бы  пан  Лонгинус,  бедолага  наш,
благополучно пробрался!  Я ночью глаз не сомкнул,  все о нем думал; только
вздремну,  тотчас его в презатруднительных обстоятельствах вижу -  и такая
меня брала жалость,  прямо в пот бросало.  Нет лучше его человека! Во всей
Речи Посполитой днем с  огнем не  сыскать -  хоть ищи  тридцать лет и  три
года.
     - А чего же ты вечно над ним насмешки строил?
     - Потому что язык у  меня сердца злее.  Уж  лучше не  вспоминай,  пан
Михал,  не береди душу,  я  и так себя грызу;  не дай бог с ним какая беда
случится - до смерти не узнаю покоя.
     - Излишне ты,  сударь,  себя  терзаешь.  Он  на  тебя никогда зла  не
держал, сам слышал, как говорил: "Язык скверный, а сердце - золотое!"
     - Дай  ему  бог  здоровья,  благородному нашему другу!  По-людски он,
правда,  слова сказать не умел,  зато этот изъян,  как и прочие,  с лихвой
высочайшими  добродетелями возмещались.  Как думаешь,  прошел он,  а,  пан
Михал?
     - Ночь  была  темная,  а  мужики  после  вчерашнего погрома  fatigati
страшно. Мы надежной не выставили стражи, а уж они небось и подавно!
     - И  слава богу!  Я  еще пану Лонгину наказал про княжну,  бедняжечку
нашу,  порасспросить хорошенько,  не  случилось ли  ее  кому  видеть:  мне
думается,  Редзян  должен  был  к  королевским  войскам  пробиваться.  Пан
Лонгинус об отдыхе, конечное дело, и не помыслит, а с королем сюда придет.
В таком случае можно о ней ожидать скорых из