светлость!  -  сказал Заглоба.  -  Это они хотят -  не я;  бог
свидетель:  я сюда не похваляться пришел и не о заслугах своих напоминать,
а  если  и  напомню,  то  для  того лишь,  чтобы ни  у  кого не  закралось
подозрения,  будто Заглоба струсил.  Пан  Скшетуский,  Володыёвский и  пан
Подбипятка из Мышикишек -  достойнейшие мужи, но и Бурляй, который от моей
руки пал  (о  прочих подвигах умолчу),  тоже великий был воитель,  стоящий
Бурдабута,  Богуна  и  трех  янычарских голов,  -  посему полагаю,  что  в
искусстве рыцарском я им не уступлю.  Но одно дело -  храбрость,  а совсем
другое -  безумье. Крыльями мы не наделены, а по земле не пробраться - это
ясно как божий день.
     - Стало быть, ты не идешь? - спросил князь.
     - Я сказал:  не хочу идти,  но что не иду, не говорил. Раз уж господь
однажды покарал меня,  этих рыцарей в друзья предназначив,  стало быть,  я
обязан сей  крест  нести до  гроба.  А  туго  придется,  сабля Заглобы еще
пригодится...  Одного только не могу понять: какой будет толк, если мы все
четверо головы сложим,  потому уповаю,  что  ваша светлость погибели нашей
допустить не захочет и не дозволит совершить такое безрассудство.
     - Ты верный товарищ,  -  ответил князь,  -  весьма благородно с твоей
стороны, что друзей оставлять не желаешь, но уповал ты на меня напрасно: я
вашу жертву принимаю.
     - Все пропало! - буркнул Заглоба и в совершенное пришел унынье.
     В эту минуту в шатер вошел Фирлей, каштелян бельский.
     - Светлейший князь,  - сказал он, - мои люди схватили казака, который
говорит, что нынче в ночь штурм назначен.
     - Мне уже известно об этом,  -  ответил князь.  -  Все готово;  пусть
только с насыпкой новых валов поспешат.
     - Уже заканчивают.
     - Это хорошо! - сказал князь. - До вечера переберемся.
     И затем обратился к четверке рыцарей:
     - После штурма, если ночь выдастся темная, наилучшее время выходить.
     - Как так?  -  удивился каштелян бельский.  -  Твоя светлость вылазку
приготовляет?
     - Вылазка своим чередом, - сказал князь, - я сам поведу отряд; сейчас
не  о  том  речь.  Эти  рыцари берутся прокрасться через вражеский стан  и
уведомить короля о нашем положенье.
     Каштелян,  пораженный, широко раскрыл глаза и всех четырех поочередно
обвел взглядом.
     Князь довольно улыбнулся.  Была за ним такая слабость: любил Иеремия,
чтоб восхищались его людьми.
     - О господи!  -  вскричал каштелян. - Значит, еще не перевелись такие
души на  свете?  Да простит меня бог!  Я  вас от этого смелого предприятия
отговаривать не стану!..
     Заглоба побагровел от  злости,  но  промолчал,  только  засопел,  как
медведь, князь же, поразмыслив, обратился к друзьям с такими словами:
     - Не хотелось бы мне, однако, понапрасну вашу кровь проливать, и всех
четверых разом отпустить я не согласен. Поначалу пускай один идет; казаки,
если его  убьют,  не  преминут тот  же  час  похвалиться,  как уже сделали
однажды,  предав смерти моего  слугу,  которого схватили подо  Львовом.  А
тогда,  ежели  первому не  повезет,  пойдет  второй,  а  затем,  в  случае
надобности,  и  третий,  и четвертый.  Но,  быть может,  первый проберется
благополучно - зачем тогда других без нужды посылать на погибель?
     - Ваша светлость... - перебил князя Скшетуский.
     - Такова моя воля и приказ, - твердо сказал Иеремия. - А чтоб не было
промежду вас спору, назначаю первым идти тому, кто вызвался первый.
     - Это я! - воскликнул, просияв, пан Лонгинус.
     - Нынче после штурма,  если ночь выдастся темная, - повторил князь. -
Писем к королю никаких не дам;  что видел,  сударь, то и расскажешь. А как
знак возьми сей перстень.
     Подбипятка с  поклоном принял перстень,  а  князь сжал  голову рыцаря
обеими руками, потом поцеловал несколько раз в чело и сказал с волненьем:
     - Близок ты  моему сердцу,  словно брат родной...  Да  хранят тебя на
пути твоем вседержитель и царица небесная, воин божий! Аминь!
     - Аминь!   -  повторили  староста  красноставский,  пан  Пшиемский  и
каштелян бельский.
     У князя слезы стояли в глазах,  - вот кто истинный был отец солдатам!
- и  прочие прослезились,  а  у  Подбипятки дрожь одушевления пробежала по
телу и огонь запылал во всякой жилке;  возликовала эта чистая, смиренная и
геройская душа, согретая надеждой скорой жертвы.
     - В истории записано будет имя твое! - воскликнул каштелян бельский.
     - Non nobis, non nobis, sed nomine Tuo, Domine*, - промолвил князь.
     _______________
          * Не нам, не нам, но имени твоему, господи (лат.).

     Рыцари вышли из шатра.
     - Тьфу,  что-то мне глотку схватило и не отпускает,  а во рту горько,
как от полыни,  -  сказал Заглоба. - И эти всё палят, разрази их гром!.. -
добавил он,  указывая на дымящиеся казацкие ша