цы.  -  Ох,  тяжело жить на
свете!  Что,  пан Лонгин, твердо твое решение ехать?.. Да уж теперь ничего
не  изменишь!  Храни тебя ангелы небесные...  Хоть бы  мор какой передушил
этих хамов!
     - Я должен с вами, судари, проститься, - сказал пан Лонгинус.
     - Это почему? Ты куда? - спросил Заглоба.
     - К  ксендзу Муховецкому,  братушка,  на исповедь.  Душу грешную надо
очистить.
     Сказавши  так,  пан  Лонгинус  поспешно зашагал  к  замку,  а  друзья
повернули к валам.  Скшетуский и Володыёвский молчали как убитые,  Заглоба
же рта не закрывал ни на минуту:
     - Ком  застрял  в глотке и ни взад ни вперед.  Вот не думал,  что так
жаль мне его будет.  Нет на свете человека добродетельнее! Пусть попробует
кто возразить - немедля в морду получит.  О боже,  боже! Я думал, каштелян
бельский вас удержит,  а он только  масла  в  огонь  подлил.  Черт  принес
еретика этого!  "В истории,  говорит, будет записано твое имя!" Пускай его
имя запишут,  да только не на Лонгиновой  шкуре.  Чего  б  ему  самому  не
отправиться? Небось у кальвиниста паршивого, как у них у всех, на ногах по
шесть пальцев - ему  и  шагать  легче.  Нет,  судари  мои,  мир  все  хуже
делается,  и не зря, видно, ксендз Жабковский скорый конец света пророчит.
Давайте-ка посидим немного у валов да  пойдем  в  замок,  чтобы  обществом
приятеля нашего хотя бы до вечера насладиться.
     Однако Подбипятка,  исповедавшись и причастившись, остаток дня провел
в молитвах и явился лишь вечером перед началом штурма,  который был  одним
из самых ужаснейших,  потому что казаки ударили как раз в ту минуту, когда
войска с  орудиями  и  повозками  перебирались  на  свеженасыпанные  валы.
Поначалу   казалось,   ничтожные   польские   силы   не   сдержат  натиска
двухсоттысячной вражеской рати. Защитники крепости смешались с неприятелем
-  свой  своего  не  мог  отличить  - и трижды так меж собой схватывались.
Хмельницкий напряг все силы,  поскольку и хан,  и  собственные  полковники
объявили  ему,  что  этот штурм будет последним и впредь они намерены лишь
голодом изнурять осажденных.  Но все атаки в продолжение трех  часов  были
отбиты  с огромным уроном для нападающих:  позднее разнесся слух,  будто в
этой битве пало около сорока  тысяч  вражеских  воинов.  И  уж  доподлинно
известно,  что  после  сражения  целая  груда  знамен была брошена к ногам
князя,  - то был в самом деле последний большой штурм,  после которого еще
труднее времена настали, когда осаждающие подкапывались под валы, похищали
повозки, беспрестанно стреляли, когда пришли беда и голод.
     Неутомимый Иеремия немедля по  окончании штурма повел падающих с  ног
солдат на  вылазку,  которая закончилась новым погромом врага,  -  и  лишь
после этого тишина объяла оба лагеря.
     Ночь  была  теплая,  но  пасмурная.  Четыре  черные фигуры бесшумно и
осторожно подвигались к восточной оконечности вала.  То были пан Лонгинус,
Заглоба, Скшетуский и Володыёвский.
     - Пистолеты  хорошенько укрой,  чтобы  порох  не  отсырел,  -  шептал
Скшетуский.  -  Две  хоругви всю ночь будут стоять наготове.  Выстрелишь -
примчимся на помощь.
     - Темно, хоть глаз выколи! - пробормотал Заглоба.
     - Оно и лучше, - сказал пан Лонгинус.
     - А ну, тихо! - перебил его Володыёвский. - Я что-то слышу.
     - Ерунда - умирающий какой-нибудь хрипит!..
     - Главное, тебе до дубравы добраться...
     - Господи Иисусе! - вздохнул Заглоба, дрожа как в лихорадке.
     - Через три часа начнет светать.
     - Пора! - сказал пан Лонгинус.
     - Пора, пора! - понизив голос, повторил Скшетуский. - Ступай с богом!
     - С богом! С богом!
     - Прощайте, братья, и простите, ежели перед кем виновен.
     - Ты виновен? О господи! - вскричал Заглоба, бросаясь ему в объятья.
     И Скшетуский с Володыёвским поочередно облобызали друга. В эту минуту
рыцари  не  смогли  сдержать рвущихся из  груди  рыданий.  Один  лишь  пан
Лонгинус оставался спокоен, хотя и был до глубины души растроган.
     - Прощайте! - еще раз повторил он.
     И,  приблизившись к  гребню вала,  спустился в ров;  через минуту его
черная тень  показалась на  другом краю рва,  и,  в  последний раз  послав
товарищам прощальный привет, пан Лонгинус скрылся во мраке.
     Меж дорогой на  Залощицы и  трактом,  ведущим из  Вишневца,  тянулась
дубрава, пересекаемая узкими лужайками и переходящая в бор, старый, густой
и  бескрайний,  уходящий куда-то далеко,  дальше Залощиц,  -  туда и решил
пробраться Подбипятка.
     Путь этот был очень опасен:  чтобы достичь дубравы,  надлежало пройти
вдоль всего казацкого стана,  но пан Лонгинус намеренно выбрал эту дорогу,
потому что в  таборе ночью вертелось более всего людей и караульные меньше
приглядывались к проходящим.  Впрочем,  на всех иных дорогах и тропках,  в
оврагах и  зарослях были  расставлены сторожевые посты,  которые регулярно
объезжали есаулы,  сотники,  полковники,  а то и сам Хмельницкий.  Идти же
через луга и далее берегом Гнезны нечего было и думать:  там от сумерек до
рассвета на выгонах не смыкали глаз татарские конепасы.
     Ночь была теплая,  облачная и с