нельзя
было придумать!
     - И все ж таки я пойду, братушка, - отвечал пан Лонгинус.
     - Пойдешь,  пойдешь!  А я знаю,  почему!  Нечего героя строить,  тебя
насквозь видно.  Непорочность не  терпится сбыть,  вот  и  спешишь  ее  из
крепости унести.  Изо всех рыцарей ты  наихудший,  а  не  наилучший вовсе,
потаскуха,  продающая добродетель!  Тьфу! Наказанье господне! Так-то! Не к
королю ты  поспешаешь -  тебе бы на волю да взбрыкнуть хорошенько,  как на
выгоне жеребцу...  Полюбуйтесь: рыцарь невинностью торгует! Омерзение, как
бог свят, чистое омерзенье!
     - С л у х а т ь  гадко! - вскричал, затыкая уши, пан Лонгинус.
     - Довольно пререкаться!  - серьезно проговорил Скшетуский. - Подумаем
лучше о деле!
     - Погодите,  Христа ради!  - вмешался староста красноставский, до тех
пор с изумлением слушавший речи Заглобы.  - Великое это дело, но без князя
мы решать не вправе.  Нечего спорить,  любезные судари.  Вы  на  службе  и
обязаны  слушаться приказов.  Князь сейчас должен быть у себя.  Пойдемте к
нему, послушаем, что он на вашу пропозицию скажет.
     - То  же,  что  и  я!  -  воскликнул Заглоба,  и  лицо его осветилось
надеждой. - Идемте скорее.
     Они вышли на майдан,  уже осыпаемый пулями из казацких шанцев. Войско
выстроилось у валов,  которые издали казались уставлены ярмарочными ятками
- столько на них было развешано старой пестрой  одежды,  кожухов,  столько
понаставлено  повозок,  изодранных  палаток  и  всяческого роду предметов,
могущих служить заслоном от пуль,  так как порой по целым неделям стрельба
не утихала ни днем,  ни ночью. И теперь над этими лохмотьями висела долгая
голубоватая полоса дыма,  а перед ними виднелись красные и желтые  шеренги
лежащих солдат,  без устали стреляющих по ближайшим неприятельским шанцам.
Сам майдан подобен был гигантской  свалке;  на  ровной  площадке,  изрытой
заступами, истоптанной копытами, даже травинки нигде не зеленелось. Только
высились кучи свежей земли  в  тех  местах,  где  солдаты  рыли  могилы  и
колодцы,  да  валялись  там  и сям обломки разбитых телег,  орудий,  бочек
вперемешку с грудами обглоданных,  выбеленных солнцем костей.  А вот трупа
конского  нельзя  было  увидеть - всякий тотчас прибирался на прокормление
войску,  зато на глаза то и дело попадались горы железных,  большей частию
уже порыжелых от ржавчины пушечных ядер,  которые каждый день обрушивал на
этот клочок земли неприятель.  Беспощадная война и голод  на  каждом  шагу
оставляли след.  На пути рыцарям нашим встречались солдаты то большими, то
малыми группами:  одни уносили раненых и убитых,  другие спешили  к  валам
помочь  товарищам,  от  усталости падающим с ног;  лица у всех почернелые,
осунувшиеся,  заросшие,  в  глазах  мрачный   огонь,   одежда   выцветшая,
изорванная,  на  голове  зачастую  вместо  шапок и шлемов грязные тряпицы,
оружье исковеркано.  И невольно в уме возникал вопрос: что станется с этой
горсткой  неодолимых  дотоле смельчаков,  когда пройдет еще одна,  еще две
недели...
     - Глядите,  досточтимые судари,  -  говорил староста,  -  пора,  пора
оповестить его величество короля.
     - Беда уже, как пес, щерит зубы, - отвечал маленький рыцарь.
     - А что будет, когда лошадей съедим? - сказал Скшетуский.
     Так  переговариваясь,  дошли  до  княжьих  шатров,  стоящих у  правой
оконечности вала;  возле шатров толпилось более десятка конных рассыльных,
задачей которых было развозить по  лагерю приказы.  Лошади их,  кормленные
искрошенной вяленой  кониной  и  от  этого  постоянно  страдающие  нутром,
взбрыкивали и вставали на дыбы,  ни за что не желая стоять на месте. И так
все кони во всех хоругвях:  когда кавалерия теперь шла в атаку,  чудилось,
стадо кентавров или грифов несется по  полю,  более воздуха,  нежели земли
касаясь.
     - Князь в шатре? - спросил староста у одного из гонцов.
     - У него пан Пшиемский, - ответил тот.
     Собеский вошел первым,  не  доложившись,  а  четверо рыцарей остались
перед шатром.
     Но в самом скором времени полог откинулся и высунул голову Пшиемский.
     - Князь незамедлительно желает вас видеть, - сказал он.
     Заглоба вошел в шатер,  полный радужных надежд,  так как полагал, что
князь не захочет лучших своих рыцарей посылать на верную гибель, однако же
он ошибся: не успели друзья поклониться, как Иеремия молвил:
     - Сказывал мне пан староста о  вашей готовности выйти из лагеря,  и я
лишь  одобрить могу это  благое намерение.  Ничто не  есть слишком большая
жертва для отчизны.
     - Мы   пришли  испросить  позволения  твоей  светлости,   -   отвечал
Скшетуский,   -   ибо  только  ты,  ясновельможный  князь,  животом  нашим
распорядиться волен.
     - Так вы все четверо идти хотите?
     - Ваша