ного народа,  и  видел  гетман,  что  должен
захватить  Збараж,  иначе чары его рассеются,  как сумрак перед рассветом,
видел, что должен растоптать сего льва - иначе сам погибнет.
     Но лев сей не только оборонялся, а каждодневно сам выползал из логова
и все страшней наносил удары.  Ничто не могло его сдержать:  ни измены, ни
хитроумные уловки,  ни  прямой натиск.  Меж  тем  чернь и  казаки начинали
роптать.  И  им тяжко было сидеть в  дыму и  огне,  под градом пуль,  дыша
трупным зловоньем,  в дождь и в зной,  перед обличьем смерти. Но не ратных
трудов страшились удалые молодцы, не лишений, не штурмов, не огня, крови и
смерти - они страшились Яремы.


                               Глава XXVII

     Много  простых рыцарей стяжали бессмертную славу в  достопамятные дни
осады Збаража, но первым изо всех восславит лютня пана Лонгина Подбипятку,
ибо доблести его столь велики были,  что сравниться с  ними могла лишь его
скромность.
     Была ночь,  пасмурная,  темная и сырая; солдаты, утомленные бдением у
валов,  дремали стоя, опершись на саблю. Впервые за десять дней неустанной
пальбы и штурмов воцарились тишина и покой.
     Из недалеких, всего на каких-нибудь тридцать шагов отстоящих казацких
шанцев не  слышно было проклятий,  выкриков и  привычного шума.  Казалось,
неприятель в  своих стараниях взять противника измором сам в  конце концов
изморился.  Кое-где лишь поблескивали слабые огоньки костров,  укрытых под
дерном;  в  одном месте казак играл на лире,  и  тихий сладостный ее голос
разносился окрест; поодаль в татарском коше ржали лошади, а на валах время
от времени перекликалась стража.
     В  ту  ночь княжеские панцирные хоругви несли в  лагере пешую службу,
поэтому Скшетуский, Подбипятка, маленький рыцарь и Заглоба стояли на валу,
переговариваясь тихо,  а  когда беседа обрывалась,  прислушивались к  шуму
наполняющего ров дождя. Скшетуский говорил:
     - Странно мне спокойствие это.  Столь привычны стали крики и  грохот,
что  от  тишины  в  ушах  звенит.  Как  бы  подвоха  in  hoc  silentio* не
скрывалось.
     _______________
          * в этом молчании (лат.).

     - С тех пор,  что нас на половинный рацион посадили, мне все едино! -
угрюмо проворчал Заглоба.  - Моя отвага трех условий требует: хорошей еды,
доброй выпивки и спокойного сна.  Самый лучший ремень без смазки ссохнется
и трещинами пойдет. А если вдобавок его в воде, точно коноплю, непрестанно
мочить?  Дождь нас поливает,  а  казаки мнут,  как же  с  нас не  сыпаться
костре?  Веселенькая жизнь:  булка уже флорин стоит, а косушка - все пять.
От вонючей этой воды и собака бы нос отворотила -  колодцы доверху трупами
забиты,  а мне пить хочется не меньше,  чем моим сапогам:  вон, поразевали
пасти, будто рыбы.
     - Однако ж  сапоги твои  и  этой  не  гнушаются водичкой,  -  заметил
Володыёвский.
     - Помолчал бы,  пан Михал.  Хорошо, ты чуть побольше синицы: просяное
зернышко склюешь  да  хлебнешь из  наперстка -  и  доволен.  Я  же,  слава
создателю,  не  такого  мелкого сложенья,  меня  не  курица  задней  ногой
выгребла из песка,  а женщина родила, потому есть и пить мне положено, как
человеку, а не как букашке; когда с полудня, кроме слюны, во рту ничего не
было, то и от шуток твоих воротит.
     И  Заглоба засопел сердито,  а  пан  Михал,  хлопнув себя  по  ляжке,
молвил.
     - Есть  тут  у  меня баклажка -  с  казака нынче сорвал,  но,  будучи
курицей из песка вырыт,  полагаю,  что и горелка от столь ничтожного червя
вашей милости не придется по вкусу.  - И добавил, обращаясь к Скшетускому:
- Твое здоровье!
     - Дай глотнуть, холодно! - сказал Скшетуский.
     - Пану Лонгину оставь.
     - Ох,  и плут же ты,  пан Михал,  - сказал Заглоба, - но добрая душа,
этого у  тебя не отнимешь -  последнее рад отдать.  Благослови господь тех
кур,  что подобных витязей из песка выгребают,  -  впрочем,  говорят,  они
давно перевелись на свете, да и не о тебе вовсе я думал.
     - Ладно уж,  не хочется тебя обижать -  глотни после пана Лонгина,  -
сказал маленький рыцарь.
     - Ты  что,  сударь,  делаешь?..  Оставь мне!  -  испуганно воскликнул
Заглоба, глядя на припавшего к баклажке литвина. - Куда голову запрокинул?
Чтоб она у тебя совсем отвалилась!  Кишки твои чересчур длинны,  все равно
враз не наполнишь. Как в трухлявую льет колоду! Чтоб тебе пусто было.
     - Я  только  чуточку  отхлебнул,   -  сказал  пан  Лонгинус,  отдавая
баклажку.
     Заглоба приложился поосновательней и выпил все до последней капли,  а
затем, фыркнув, заговорил уже веселее:
     - Одно  утешение,  что,  ежели  нашим бедам конец придет и  создатель
дозволит из  этой передряги живыми выйти,  мы  себя вознаградим с  лихвою.
Какая-никакая кроха и нам перепадет,  надеюсь.  Ксендз Жабковский не дурак
поесть, но за столом ему со мной нечего и тягаться.
     - А  что за verba veritatis* вы с  ксендзом Жабковским от Муховецкого
услыхали сегодня? - спросил пан Михал.
     _______________
          * слова правды (лат.).

     - Тихо! - прервал его Скшетуский. - Кто-то идет с майдана.
     Друзья умолкли;  вскоре какая