то темная фигура остановилась возле них
и приглушенный голос спросил:
     - Караулите?
     - Караулим, ясновельможный князь, - ответил, вытянувшись, Скшетуский.
     - Глядите в оба. Покой этот не сулит добра.
     И князь отправился дальше проверять, не сморил ли где сон измаявшихся
солдат. Пан Лонгинус сложил руки.
     - Что за вождь! Что за воин!
     - Он  меньше  нашего отдыхает,  -  сказал Скшетуский.  -  Каждую ночь
самолично все валы - до второго пруда - обходит.
     - Дай ему бог здоровья!
     - Аминь.
     Настало молчание.  Все напряженно всматривались в темноту,  но ничего
не  могли увидеть -  казацкие шанцы были  спокойны.  Последние огни  и  те
погасли.
     - Можно бы  их  всех во  сне  накрыть,  как сусликов!  -  пробормотал
Володыёвский.
     - Как знать... - отвечал Скшетуский.
     - В сон клонит,  -  сказал Заглоба,  -  глаза уже слипаются,  а спать
нельзя. Любопытно: когда можно будет? Стреляют, не стреляют, а ты стой, не
выпуская сабли,  и  качайся от  усталости,  как еврей на молитве.  Собачья
служба! Ума не приложу, с чего меня так разобрало: то ли от горелки, то ли
от злости на утреннюю выволочку, которой мы с ксендзом Жабковским безвинно
подверглись.
     - Что же случилось?  - спросил пан Лонгинус. - Ты начал рассказывать,
да не докончил.
     - Сейчас и расскажу -  авось перебьем сон!  Пошли мы утром с ксендзом
Жабковским в замок - поискать, не завалялось ли где чего съестного. Ходим,
бродим,  заглядываем во все углы - хоть шаром покати. Возвращаемся злые. А
во дворе навстречу нам патер кальвинистский -  явился готовить в последний
путь  капитана  Шенберка  -  того,  что  на  Фирлеевых позициях вчера  был
подстрелен.  Я ему и говорю:  "Долго ты,  греховодник, здесь околачиваться
будешь да  на  всевышнего хулу возводить?  Еще навлечешь на  нас немилость
господню!"   А  он,   знать,   рассчитывая  на  покровительство  каштеляна
бельского,  речет:  "Наша вера не хуже вашей, а то и получше!" Как сказал,
нас прямо оторопь взяла от возмущенья. Но я помалкиваю! Думаю себе: ксендз
Жабковский рядом,  пускай  поспорит.  А  ксендз  мой  как  зашипит  и  без
размышлений свой  аргумент  выставляет:  хвать  богоотступника под  ребро.
Однако ответа на первый сей довод не получил никакого:  тот как покатится,
так и  не остановился,  покуда головой не уткнулся в  стену.  Тут случился
князь с ксендзом Муховецким и на нас:  что за шум, что за свара? Не время,
мол,  не  место и  не метода!  Как школярам,  намылили головы...  Где тут,
спрашивается,  справедливость?  Utinam sim  falsus vates*,  но  патеры эти
фирлеевские еще на нас беду накличут...
     _______________
          * Да буду я лжепророком (лат.).

     - А  капитан Шенберк на  путь истинный не  обратился?  -  спросил пан
Михал.
     - Какое там! Как жил, заблудшая душа, так и умер.
     - И  чего  только люди  коснеют в  упорстве своем,  отказывая себе во
спасении! - вздохнул пан Лонгинус.
     - Господь нас  от  насилия и  казацких злых чар хранит,  -  продолжал
Заглоба,  -  а  они еще его оскорблять смеют.  Известно ли  вам,  любезные
судари,  что  вчера вон с  того шанца клубками ниток по  майдану стреляли?
Солдаты говорили,  куда ни  упадет клубок,  в  том месте земля покрывается
коростой...
     - Известное дело:  у  Хмельницкого нечистая  сила  на  побегушках,  -
сказал, осеняя себя крестом, Подбипятка.
     - Ведьм я сам видел, - добавил Скшетуский, - и, скажу вам, милостивые
государи...
     Дальнейшие его  слова  прервал  Володыёвский,  который,  сжав  локоть
Скшетуского, шепнул вдруг:
     - А ну-ка, тише!..
     И, подскочив к самому краю вала, стал прислушиваться.
     - Ничего не слышу, - сказал Заглоба.
     - Тсс!.. Дождь заглушает! - объяснил Скшетуский.
     Пан Михал замахал рукой,  чтоб ему не мешали, и еще несколько времени
простоял, насторожившись; наконец он вернулся к товарищам и прошептал:
     - Идут.
     - Дай знать князю!  Он  на  позицию Остророга пошел,  -  так же  тихо
приказал Скшетуский, - а мы побежим предупредить солдат...
     И друзья,  ни секунды не медля, припустились вдоль вала, по дороге то
и дело останавливаясь и тихим шепотом оповещая бодрствующих воинов:
     - Идут! Идут!..
     Слова неслышной зарницею полетели из уст в уста. Спустя четверть часа
князь,   взъехав  верхом  на  валы,  уже  отдавал  офицерам  распоряженья.
Поскольку противник, видно, рассчитывал застигнуть лагерь врасплох, во сне
и  бездействии,  князь повелел его в  этом заблуждении оставить.  Солдатам
приказано было держаться как можно тише и подпустить врага к самой подошве
вала, а затем лишь, когда пушечным выстрелом будет дан сигнал, внезапно на
него ударить.
     Воинам  не  пришлось  повторять дважды:  дула  мушкетов бесшумно были
взяты на изготовку и настало глухое молчание.  Скшетуский,  пан Лонгинус и
Володыёвский стояли рядом;  Заглоба остался с  ними,  зная по  опыту,  что
наибольшее число пуль ляжет посреди майдана,  а  на  валу,  рядом с  тремя
такими рубаками, всего безопасней.
     Он  только встал  чуть  позади друзей,  чтобы избежать первого удара.
Немного поодаль опустился на колено Подбипятка