| |
кромсали в куски! Хорошо вы знаете
службу - от своих отстаете! К лошадям бы вас да за ноги протащить по
майдану! Первый скажу князю, чтобы измыслил вам poenam...* А теперь спать,
спать... Слава богу, что так повернулось! Повезло стервецам, что от гранат
разбежались, я б их всех изрубил в капусту. Лучше уж драться, чем спокойно
глядеть, как приятели гибнут. Всенепременно надо сегодня выпить! Слава
тебе, господи! Я уж думал, "requiem"** будем петь завтра. А жаль, однако,
что не дошло до схватки - только рука раззуделась, хотя я и в укрытьях им
задал жару...
_______________
* наказание (лат.).
** Здесь: "вечный покой" (лат.).
Глава XXVI
Опять пришлось осажденным возводить новые валы и лагерь в размерах
уменьшить, чтобы свести на нет почти уже законченные казаками земляные
работы, а поредевшим рядам воинов легче было держать оборону. Копали всю
ночь после штурма. Но и казаки не сидели сложа руки. Подкравшись бесшумно
темной ночью со вторника на среду, они окружили лагерь вторым валом, много
выше прежнего. И оттуда на заре, возвестив о себе громким криком, подняли
стрельбу и стреляли целых четыре дня и четыре ночи. Много враги нанесли
друг другу урона, потому что состязались наилучшие, какие только были на
каждой стороне, стрелки.
Время от времени полчища казаков и черни устремлялись на штурм, но до
валов не доходили, только пальба разгоралась все жарче. Неприятель, силы
которого были велики, непрестанно сменял людей: одни отправлялись на
отдых, другие посылались в бой. А в лагере неоткуда было взять подмены: те
же солдаты, что стреляли с валов и поминутно срывались с мест, дабы
отразить приступ, хоронили убитых, рыли колодцы и подсыпали повыше валы,
чтобы надежней иметь заслону. Спали, а вернее дремали, у валов под градом
пуль, сыпавшихся так густо, что по утрам их метлой можно было сметать с
майдана. Четыре дня кряду никто не мог переменить одежды, которая мокла
под дождем, сохла на солнце, в которой днем было жарко, а ночью зябко, -
четыре дня никто еды вареной не видел. Пили горелку, подмешивая к ней для
крепости порох, грызли сухари и рвали зубами высохшее вяленое мясо, и все
это в дыму, под выстрелами, под свист пуль и громыханье пушек.
И "легче легкого было прямо в лоб или в бок получить угощенье".
Солдат обматывал окровавленную голову грязной тряпицей и тотчас же
возвращался в строй. Страшный был у воинов вид: изодранные колеты и
заржавелые доспехи, мушкеты с разбитыми прикладами, глаза, красные от
бессонницы, но каждый во всякое время начеку, постоянно крепок духом и -
днем ли, ночью ли, в дождь или ведро - всегда готов к бою.
Влюбленными глазами глядели солдаты на своего полководца, забыв страх
пред опасностью, штурмами, смертью. Геройский дух в них вселился; все
сердца закалились, "крепостью исполнились" души. Во всем этом ужасе они
стали находить упоение. Хоругви соперничали одна с другою: кто больше
выкажет усердья, кто легче перенесет голод, бессонницу, тяжкий труд, кто
выше проявит отвагу и твердость. До того дошло, что солдат трудно стало
удерживать в окопах; мало им было отражать приступы - они рвались к
неприятелю, как обезумевшие от голода волки в овчарню. Отчаянная веселость
царила во всех полках. Обмолвись какой маловер о сдаче, его бы вмиг
растерзали в клочья. "Здесь хотим умереть!" - повторяли все уста.
Всякий приказ вождя исполнялся с молниеносной быстротою. Однажды
случилось князю при вечернем объезде валов услышать, что огонь квартовой
хоругви Лещинских слабеет. Подъехав к солдатам, он спросил:
- Отчего не стреляете?
- Порох весь вышел - за новым послали в замок.
- Дотуда поближе будет! - молвил князь, указав на казацкие шанцы.
Не успел он докончить, вся хоругвь скатилась с валов, бросилась
стремглав к неприятелю и обрушилась на шанцы подобно смерчу. Казаки были
перебиты колами, скоблями, прикладами мушкетов, а четыре орудия заклепаны.
По прошествии получаса победители, немалые, правда, понеся потери,
возвратились в лагерь с изрядными запасами пороха в охотничьих рогах и
бочонках.
День проходил за днем. Стягивалось вокруг лагеря кольцо казацких
апрошей, словно клин в дерево, врезались в валы их траншеи. Стреляли уже
со столь близкого расстояния, что, не считая штурмов, в каждой хоругви
ежеденно погибало еще человек десять. Ксендзы не успевали причащать
умирающих. Осажденные загораживались телегами, намётами, развешивали перед
окопами одежду, шкуры; ночами хоронили убитых - кого где смерть настигала,
- но тем ожесточеннее оставшиеся в живых бились на могилах павших.
Хмельницкий готов был без меры проливать кровь своих людей, и с каждым
новым штурмом множились потери в его войске. Такого отпора он сам не
ожидал и рассчитывал теперь лишь на то, что время сломит дух и истощит
силы осажденных. Однако время шло, а они все большее выказывали к смерти
презренье.
Полководцы служили солдатам примером. Князь Иеремия спал на голой
земле у подошвы вала, пил горелку, ел вяленую конину и - "небрежа высоким
своим
|
|
