И снова принялся бить поклоны и руку то к челу, то к подбородку, то к
груди прикладывать,  посчитав,  что разговор окончен. Да и хан, запахнувши
кунью шубу,  поскольку ночь,  хоть и  стоял июль,  была холодная,  молвил,
повернувшись к шатрам:
     - Поздно уже!..
     Тотчас  все,   словно  приведенные  в  движенье,  одною  силой  стали
кланяться,  а  он  неспешно  и  степенно  прошествовал к  шатру,  повторяя
вполголоса:
     - Нет бога, кроме бога!..
     Хмельницкий тоже пошел к своим, бормоча дорогою:
     - Все тебе отдам:  замок,  и город,  и пленников,  и добычу, но Ярема
мой, а не твой будет, хоть бы мне и животом своим пришлось поплатиться.
     Мало-помалу костры стали меркнуть и гаснуть и шум сотен тысяч голосов
затих;  кое-где  лишь  еще  посвистывали сопелки да  покрикивали татарские
конепасы, выгонявшие лошадей в ночное, но вскоре и эти звуки смолкли и сон
объял несметные полчища татар и казаков.
     Только замок гудел, гремел, салютовал, словно в нем играли свадьбу.
     В  лагере все ожидали,  что назавтра быть штурму.  И вправду,  с утра
зашевелились  сонмища  черни,   казаков,   татар  и   иных  диких  воинов,
следовавших за  Хмельницким,  и,  как черные тучи,  наползающие на вершину
горы,  двинулись к окопам.  Солдаты, хотя уже накануне безуспешно пытались
сосчитать огни костров,  оцепенели, завидя накатывающееся море людское. Но
это был еще не самый штурм,  а скорее осмотр поля,  шанцев,  рвов, валов и
всего польского стана.  И,  точно горбатая океанская волна, гонимая ветром
из дальней дали,  что,  раскатившись,  нахлынет, вздыбится и, запенившись,
ударит с ревом о берег,  а потом вновь отпрянет, так и рать эта, ударив то
тут,  то там,  откатывалась и снова наносила удар, словно испытывая, каков
будет отпор, словно желая убедиться, что одним только видом своим и числом
может сломить дух неприятеля, прежде чем растопчет тело.
     Тотчас же заговорили орудия - ядра часто посыпались на лагерь, откуда
вражеским пушкам ответили из мортир и ручного оружья; одновременно на валы
вступила процессия со святыми дарами,  чтобы поднять слабеющий дух войска.
Впереди ксендз Муховецкий нес  золотой ковчежец,  держа его в  обеих руках
пред собою,  а  порой подымая вверх,  -  он шел под балдахином в  парчовой
ризе,  полузакрыв глаза,  и  аскетическое его  лицо было спокойно.  Рядом,
поддерживая Муховецкого под  руки,  шли  два  другие ксендза:  Яскульский,
гусарский капеллан,  в прошлом преславный воин, в ратной науке сведущий не
меньше любого военачальника,  и  Жабковский,  тоже  немало на  своем  веку
повоевавший,  бернардинец исполинского росту, силой не уступавший никому в
лагере,  кроме  пана  Лонгина.  Балдахин несли  четверо  шляхтичей,  среди
которых  был  и   Заглоба,   а  перед  ними  девочки  с  нежными  личиками
разбрасывали цветы;  замыкали шествие войсковые старшины. Процессия прошла
по валам из конца в конец;  у солдат при виде светозарной,  словно солнце,
дароносицы, при виде спокойствия ксендзов и одетых в белое девчушек мужали
сердца,  крепла отвага и  души  полнились боевым задором.  Ветер  разносил
бодрящий  аромат  курящейся  в  кадильницах  мирры;  все  головы  смиренно
клонились долу. Муховецкий время от времени поднимал ковчег и, возведя очи
к небу, запевал гимн: "Пред святыней со смиреньем".
     Два зычных голоса - Яскульского и Жабковского - немедля подхватывали:
"...упадемте,  братья,  ниц",  -  и  все войско продолжало:  "Новым сменим
откровеньем старых  таинства страниц".  Пению  вторил  густой бас  орудий;
порой пушечное ядро с гудением пролетало над балдахином и ксендзами,  иной
же раз,  ударивши в наружный скат вала,  осыпало их землей, отчего Заглоба
втягивал голову в  плечи  и  прижимался к  шесту.  Натерпелся он  страху -
особенно когда  процессия останавливалась,  чтобы прочесть молитву.  Тогда
воцарялось молчание и  явственно слышался свист ядер,  летящих стаей,  как
большие  птицы.   Заглоба  только  пуще  багровел,  а  ксендз  Яскульский,
поглядывая на поле, бормотал, не в силах сдержаться:
     - Наседок им щупать, а не из пушек стрелять!
     Пушкари у  казаков и вправду были никудышные,  а ксендз,  как бывалый
солдат, не мог равнодушно взирать на такое неуменье и пустую трату пороха.
И снова процессия вперед подвигалась,  пока не достигла благополучно конца
валов,  -  впрочем,  неприятель на  валы  особого натиска и  не  оказывал.
Попытавшись посеять смятение в разных местах, а более всего в окопах возле
западного пруда,  татары и казаки в конце концов отступили на свои позиции
и угомонились,  даже одиночных конников высылать перестали.  Процессия меж
тем окончательно укрепила дух осажденных.
     Теперь  всякому  стало  ясно,  что  Хмельницкий ждет  прибытия своего
обоза;  впрочем,  он совершенно уверен был,  что первый же настоящий штурм
будет увенчан успехом,  и потому приказал соорудить лишь несколько редутов
для пушек,  а  больше никаких осадных земляных работ и  не  начинал.  Обоз
подошел на следующий день и выстроился в несколько десятков рядов,  телега
к  телеге,  растянувшись на милю,  от Верняков до самой Дембины;  с обозом
пришли новые  силы:  отменная запорожская пехота,  не  уступавшая турецким
янычарам,  куда более приготовленная к  штурмам и  атакам,  нежели чернь и
татары.
     Памятный   вторник   13   июля   прошел   в   обоюдных   лихорадочных
приготовленьях;  уже не оставалось сомнений,  что штурм неминуем:  с  утра
трубы,  бараб