ны и литавры в казацком стане играли larum, а у татар гремел
оглушительно огромный священный бубен,  называемый балтом...  Вечер настал
тихий,  погожий,  лишь  с  обоих  прудов  и  Гнезны поднялся легкий туман.
Наконец на небе сверкнула первая звезда.
     В ту же минуту шестьдесят казацких пушек взревели в голос и несметные
полчища с  леденящим душу  криком устремились к  валам -  то  было  начало
штурма.
     Войска стояли на валах.  Солдатам казалось:  земля дрожит под ногами.
Самые старые воины не помнили такого.
     - Господи Иисусе! Что это? - вопрошал Заглоба, стоя подле Скшетуского
среди гусар в проеме между валами. - Будто и не люди на нас валят.
     - Ты,  сударь, как в воду глядишь: враг перед собой волов гонит, чтоб
мы на них сперва картечь расстреляли.
     Старый шляхтич покраснел,  как бурак,  глаза его выпучились,  а с уст
сорвалось одно-единственное слово,  в которое он вместил всю ярость, страх
и прочие чувства, что всколыхнулись в нем в ту секунду:
     - Мерзавцы!..
     Волы,  которых дикие  полуголые чабаны  подгоняли горящими факелами и
батогами,  обезумев от страха, опрометью неслись вперед с ужасающим ревом,
то  сбиваясь в  кучу и  ускоряя бег,  то рассыпаясь,  а  то и  поворачивая
обратно, но погонщики понукали их криком, жгли огнем, хлестали сыромятными
бичами,  и  они снова устремлялись к валам.  Тогда вступили пушки Вурцеля,
извергнув огонь и  железо.  Весь  свет заволокся дымом,  небо побагровело,
испуганная животина рассеялась,  словно от удара молнии, половина попадала
на землю, но по трупам ее неприятель шел дальше.
     Впереди гнали пленников, тащивших мешки с песком для засыпки рвов; их
кололи пиками в спину,  обжигали огнем из самопалов.  То были крестьяне из
окрестностей Збаража,  не  успевшие  укрыться  от  нашествия  в  городских
стенах,  -  не только молодые мужики,  но и женщины,  и старцы. Они бежали
кучею с  криком,  с плачем,  воздевая к небесам руки,  моля о состраданье.
Волосы дыбом подымались от этого воя, но не было тогда сострадания в мире:
сзади  в  спины  несчастным вонзались казацкие пики,  спереди обрушивались
снаряды Вурцеля,  картечь рвала тела в клочья,  десятками валила наземь, а
они бежали, обливаясь кровью, падали, подымались и бежали дальше: возврата
не было, позади катилась лавина казаков, за казаками - татары, турки...
     Ров стал быстро наполняться телами, кровью, мешками с песком, а когда
наполнился до краев, неприятель с воем бросился через него к окопам.
     Лавина не  иссякала.  При  вспышках орудийных залпов видно было,  как
старшины буздыганами гонят на  штурм все новые полки.  Самые отборные были
брошены на  позиции войск  Иеремии:  Хмельницкий знал,  что  там  встретит
наибольшее сопротивленье.  Туда устремились запорожские курени и  страшные
переяславцы во  главе с  Лободою,  следом Воронченко вел  черкасский полк,
Кулак - карвовский, Нечай - брацлавский, Стемпка - уманский, Мрозовицкий -
корсунский;   за  ними  шли  кальничане  и   сильный  белоцерковский  полк
численностью в  пятнадцать  тысяч,  а  с  белоцерковцами сам  Хмельницкий,
красный как  сатана в  отблесках огня,  смело  подставляющий широкую грудь
пулям,  с лицом льва и взором орла,  -  в хаосе, дыму, смятенье, в крови и
пламени, все подмечающий, управляющий всем и всеми.
     Следом летели дикие донские казаки;  за ними черкесы, в бою пускающие
в  ход  ножи;  рядом  Тугай-бей  вел  отборных ногайцев,  далее Субагази -
белгородских татар,  а  подле  него  Курдлук  -  смуглолицых  астраханцев,
вооруженных гигантскими луками и  стрелами,  из которых каждая могла сойти
за  дротик.  Шли  друг за  другом,  почти вплотную:  жаркое дыхание задних
обжигало передним затылки.
     Сколько их  пало,  прежде чем  они достигли наконец рва,  заваленного
телами пленных,  -  кто воспоет,  кто расскажет!  Но дошли и перешли ров и
начали на  валы взбираться.  Ночи Страшного суда была подобна та  звездная
ночь.  Ядра не  доставали тех,  кто подошел совсем близко,  но  продолжали
кромсать дальние шеренги.  Гранаты,  рисуя в  воздухе огненные полукружья,
летели с  адским хохотом,  рассеивая тьму,  ночь  превращая в  белый день.
Немецкая  и  лановая  польская  пехота  вместе  со  спешившимися  княжьими
драгунами чуть не в упор поливала казаков огнем, осыпала свинцовым градом.
     Первые их ряды попробовали было отступить,  но, подпираемые сзади, не
смогли -  и  умирали на  месте.  Кровь хлюпала под ногами атакующих.  Валы
осклизли,   по  ним  катились  обезглавленные  тела,  руки,  ноги.  Казаки
карабкались вверх,  падали и  лезли дальше,  черные от  копоти,  окутанные
дымом;  их секли и  рубили,  но ничто им были смерть и  раны.  Кое-где уже
пошло в ход холодное оружье.  Люди будто ошалели от ярости:  зубы ощерены,
лица залиты кровью...  Один на другом лежали раненые и умирающие,  и живые
дрались на шевелящихся этих грудах.  Никто уже не слышал команд, все звуки
слились  в  один  ужасный вопль,  заглушавший и  ружейную пальбу,  и  хрип
раненых, и шипенье гранат, и стоны.
     Уже много часов длился страшный,  беспощадный бой.  Вдоль крепостного
вала  вырос второй вал  -  из  тел  павших,  сдерживающий натиск вражеских
полчищ.  Запорожцы чуть не все были порублены, переяславцы вповалку лежали
у подошвы вала,  карвовский, брацлавский, уманский полки наголову разбиты,
но другие еще напирали,  подталкиваемые сзади гетманской гвардией, полками
урумбейских татар и румелийских турок. Однако смятение уже коснулось рядов
атакующих,  а лановая польская пехота, немцы и драгуны пока не уступили ни
пяди.  Задыхаясь,  обливаясь кровью  и  потом,  охмелев от  запаха  крови,
охваченные  безумством  боя,   они,   оттесняя  один  другого,  рвались  к
неприятелю,  как  рвутся  к  овечьей