етно стараясь охватить их взором. А Хмельницкий с поля глядел на замок и
лагерь,  думая в душе: "Там мой наистрашнейший враг; кто мне противостоять
сможет, когда я его одолею?"
     Нетрудно было предугадать,  что борьба между двумя этими полководцами
будет долгой и ожесточенной,  но исход ее не оставлял сомнений.  Владетель
Лубен и Вишневца имел под своей командой пятнадцать тысяч войска,  включая
и обозную челядь,  меж тем как за мужицким вождем поднялся люд, населявший
земли от Азовского моря и Дона до самого устья Дуная.  И еще шел с ним хан
с крымской,  белгородской, ногайской и добруджской ордами; шли поселяне из
поречий Днестра и  Днепра;  шли запорожцы и  чернь без счету -  из степей,
разлогов,  лесов,  с хуторов, из городов, сел и местечек, и те, что прежде
служили  в  придворных  или  коронных  хоругвях;  шли  черкесы,  валашские
каралаши,  силистрийские и румелийские турки; даже вольные ватаги болгар и
сербов.  Подумать можно было: настало новое переселение народов, бросивших
свои  унылые степные обиталища и  потянувшихся на  запад,  дабы  захватить
новые земли, новые основать государства.
     Таково было соотношение враждующих сил... Горстка против тьмы, остров
посреди бурного моря! Диво ли, что не в одно сердце закралась тревога, что
не только в городе,  не только в этом уголке страны -  со всех концов Речи
Посполитой на  одинокую  эту  твердыню,  окруженную тучами  диких  воинов,
взирали как на усыпальницу славных рыцарей и их великого вождя.
     Так же,  верно,  думалось и Хмельницкому, потому что, не успели в его
стане разгореться костры,  казак, посланец гетмана, стал размахивать перед
окопами белым знаменем, трубя и крича, чтобы не стреляли.
     Караульные вышли и немедля его схватили.
     - От гетмана, - сказал он им, - к князю Яреме.
     Князь еще не сошел с  коня и  стоял на валу.  Лик его был безмятежен,
как  небо.  Огни  пожарищ отражались в  очах,  розовые отблески упадали на
белые ланиты.  Казак, представ перед Вишневецким, лишился речи, поджилки у
него затряслись, мурашки побежали по телу, хотя то был старый степной волк
и пришел как посол.
     - Ты  кто?  -  спросил князь-воевода,  уставив на него спокойный свой
взор.
     - Я сотник Сокол... От гетмана.
     - А с чем приходишь?
     Сотник принялся бить поклоны, чуть не задевая челом княжьих стремян.
     - Прости, владыка! Что мне велено, то и скажу, моей тут вины нету.
     - Говори смело.
     - Гетман велел сказать,  что гостем в  Збараж прибыл и завтра посетит
твою светлость в замке.
     - Передай ему,  что не завтра я пир в замке даю, а нынче! - был ответ
князя.
     И  вправду,  часом  позже  загремели мортиры,  веселые крики огласили
воздух и в окнах замка запылали тысячи свечей.
     Сам хан,  услыхав салютную пальбу,  гром литавр и пенье труб, изволил
выйти  из  шатра  в  сопровождении брата  своего Нурадина,  султана Калги,
Тугай-бея и множества мурз, а затем послал за Хмельницким.
     Гетман,  хоть и был уже навеселе, явился немедля и, низко кланяясь, к
челу,  подбородку и груди попеременно прикладывая пальцы, ждал, покуда его
спросят.
     Хан долго глядел на замок,  сверкавший вдали,  как огромный фонарь, и
слегка покачивал головою;  наконец,  пригладив жидкую свою  бороду,  двумя
долгими космами ниспадавшую на  кунью  шубу,  молвил,  указывая пальцем на
светящиеся окна:
     - Гетман запорожский, что там?
     - Князь  Ярема  пирует,  о  могущественнейший  из  царей!  -  ответил
Хмельницкий.
     Изумился хан.
     - Пирует?..
     - Завтрашние покойники гуляют, - сказал Хмельницкий.
     Вдруг в замке вновь грянули выстрелы,  затрубили трубы и разноголосые
восклицанья достигли ушей достославного хана.
     - Нет бога, кроме бога, - пробормотал он. - Лев в сердце сего гяура.
     И, помолчав, добавил:
     - Я б лучше с ним, нежели с тобой, хотел быть.
     Хмельницкий вздрогнул.  Дорогой ценой оплачивал он  татарскую дружбу,
обойтись без которой не мог, и при этом ни минуты не был уверен в страшном
своем союзнике. Приди хану в голову какая блажь - и орды против казачества
оборотятся,   а  это  означало  неминучую  всем  им  погибель.   И  другое
Хмельницкому было известно: хан хоть и помогал ему ради добычи, ради даров
и  несчастных  ясырей,  но,  почитая  себя  законным  правителем,  в  душе
стыдился, что поддерживает мятеж, поднятый против короля, что выступает на
стороне какого-то "Хмеля" против самого Вишневецкого.
     Казацкий гетман частенько теперь напивался пьян не  по давнему своему
пристрастию, а с отчаянья...
     - Великий государь!  -  сказал он.  - Ярема враг твой. Это он отнял у
татар Заднепровье,  он мурз,  точно волков, всем на устрашение на деревьях
вешал, он на Крым с огнем и мечом идти замыслил...
     - А вы разве не разоряли улусы? - спросил хан.
     - Я раб твой.
     Синие губы Тугай-бея задрожали,  и  клыки засверкали:  был у него меж
казаков заклятый враг, который некогда его чамбул наголову разбил и самого
не  скрутил чудом.  Имя  этого  врага теперь вертелось у  него  на  языке;
движимый неудержной силой воспоминаний и  жаждой мести,  он  не сумел себя
превозмочь и проворчал тихо:
     - Бурляй! Бурляй!
     - Тугай-бей!  -  тотчас  отозвался Хмельницкий.  -  Вы  с  Бурляем по
мудрому приказанию светлейшего хана прошлый год воду на мечи лили.
     Новый залп из замковых орудий прервал дальнейшую беседу.
     Хан,  вытянув руку, описал в воздухе круг, обхватывающий город, замок
и окопы.
     - Завтра это мое будет? - спросил он, обращаясь к Хмельницкому.
     - Завтра они умрут, - ответил Хмельницкий, не сводя глаз с замка