сасывающая влагу  из  Черного Леса,  и  долго  блистала,  играя и
переливаясь на фоне убегающих туч.
     Тогда бодростию исполнились все сердца.  Рыцари возвратились в лагерь
и  поднялись  на  ослизлые  валы,   чтобы  полюбоваться  радугой.   Тотчас
завязались оживленные разговоры,  посыпались догадки, что этот добрый знак
предвещает,  как  вдруг Володыёвский,  стоявший вместе со  всеми над самым
рвом, приставил ладонь к своим рысьим глазам и воскликнул:
     - Войско из-под радуги выходит, войско!
     Все пришло в движение, толпа будто от ветра заколыхалась, и мгновенно
поднялся шум.  Слова:  "Войско  идет!"  -  стрелою пронеслись над  валами.
Солдаты,  теснясь и толкаясь,  сбивались в кучи.  Гомон то усиливался,  то
стихал,  ладони потянулись к глазам, взоры вперлись вдаль, сердца забились
- все,  затая дыханье, смотрели в одну сторону, то обуреваемые сомнениями,
то окрыляемые надеждой.
     Меж  тем  под семицветною аркой что-то  замаячило и  постепенно стало
приобретать четкие очертания,  и все лучше виделось, все ближе подступало,
- и вот уже можно было различить знамена, прапорцы, бунчуки! А там и целый
лес значков - зрение никого уже не обманывало: это шло войско.
     Тогда  изо  всех  грудей  вырвался единый  крик,  оглушительный вопль
радости и надежды:
     - Иеремия! Иеремия! Иеремия!
     Старые  солдаты  совершенно потеряли голову.  Одни  сбежали с  валов,
перебрались через  ров  и  по  затопленной равнине,  не  разбирая  дороги,
помчались навстречу приближающимся полкам;  другие кинулись к лошадям; кто
смеялся,  кто плакал,  иные,  складывая молитвенно руки или простирая их к
небу,  кричали:  "Идет отец наш!  Идет наш вождь и  спаситель!" Можно было
подумать,  победа уже одержана,  осада снята и вражье войско разбито.  Меж
тем  княжеские полки  подходили все  ближе,  уже  и  значки различить было
можно.  Впереди,  как  обычно,  шли  легкие  конные хоругви княжьих татар,
казаков и валахов,  за ними иноземная пехота Махницкого,  далее артиллерия
Вурцеля,   тяжелая   гусарская   кавалерия  и   драгуны.   Солнечные  лучи
переломлялись на их доспехах,  на железках торчащих поверх голов копий - и
шли  они,  окруженные удивительным этим сияньем,  словно в  ореоле победы.
Скшетуский,  стоявший на валу с паном Лонгином, издали узнал свою хоругвь,
которую  оставил  в  Замостье,  и  пожелтелые его  щеки  окрасились легким
румянцем.  Он  вздохнул раз-другой всей  грудью,  словно сбрасывая с  себя
непомерную тяжесть,  и на глазах повеселел.  Он понимал,  что близятся дни
нечеловеческих  испытаний  и  кровопролитных схваток,  а  ничто  лучше  не
врачует  сердец,   не   загоняет  в   дальние  уголки   души   мучительные
воспоминанья.  Полки меж тем подвигались вперед: уже не более тысячи шагов
отделяло их  от  лагеря.  И  военачальники поспешили на  валы поглядеть на
прибытие князя:  все  три региментария и  с  ними пан Пшиемский,  коронный
хорунжий,  староста красноставский,  пан  Корф и  прочие офицеры,  как  из
польских  хоругвей,  так  и  из  полков  иноземного строя.  Они  разделяли
всеобщее ликованье,  а  более всех радовался Ланцкоронский,  региментарий:
будучи скорее рубакой,  нежели полководцем, и воинскую славу ценящий всего
превыше,  он протянул булаву в ту сторону,  откуда приближался Иеремия,  и
промолвил так громко, что всеми был услышан:
     - Вот истинный наш вождь, и я первый передаю ему свою благодарность и
свою власть.
     Княжеские полки начали входить в  лагерь.  Всего было их  три  тысячи
человек,  но  стоили  они  ста  тысяч:  то  шли  победители  сражений  под
Погребищем,  Немировом, Староконстантиновом и Махновкой. Знакомые и друзья
бросились  их  приветствовать.   За  полками  легкой  кавалерии  следовала
артиллерия Вурцеля.  Солдаты с  трудом вкатили четыре ломовые пищали,  две
мощные восьмиствольные пушки  и  шесть  захваченных у  неприятеля органок.
Князь,  отправлявший полки из  Старого Збаража,  подошел лишь  под  вечер,
после захода солнца.  Все сбежались его встречать - живой души в городе не
осталось.  Солдаты с горящими каганцами,  головешками, факелами и лучинами
обступили княжеского скакуна,  загораживая ему  путь,  а  то  и  под уздцы
хватая,  - каждому хотелось вблизи поглядеть на героя. Одежды его целовали
и  самого едва не стащили с седла,  чтобы дальше нести на руках.  В порыве
одушевления не только воины из польских хоругвей,  но и чужеземцы-наемники
объявляли,  что  три  месяца будут  нести службу бесплатно.  Толчея вокруг
сделалась такая,  что князь ни шагу не мог ступить -  так и сидел на белом
своем  скакуне  в   окружении  солдат,   словно  пастырь  среди  овец,   а
приветственные возгласы не смолкали.
     Вечер настал тихий,  ясный.  На темном небе зажглись тысячи звезд,  а
вскоре  появились  и  добрые  предзнаменованья.  В ту самую минуту,  когда
Ланцкоронский приблизился к князю  с  булавой  в  руке,  готовясь  ему  ее
вручить,  одна из звезд оторвалась от небесного свода и, оставляя