ак ведьма сговаривалась
с чертями. Не того мне жаль признаться!
     - А об чем же ты, любезный, жалеешь? - спросила Елена.
     - Богун мне сказывал, там закопаны деньги, а их милости такую подняли
спешку,  что  и  близко подойти не  нашлось минуты,  хоть  я  место  возле
мельницы знаю. А сколько добра оставлено в той светлице, где барышня жила,
- сердце на куски рвется!
     - Гляди, какого слугу иметь будешь! - сказал княжне Заглоба. - Только
своего хозяина и признаёт, а так хоть с самого черта шкуру готов содрать и
на воротник приспособить.
     - Даст бог,  сударь любезный, пан Редзян, на мою неблагодарность тебе
сетовать не придется, - промолвила Елена.
     - Благодарю покорнейше, барышня! - ответил Редзян, целуя ей руку.
     Все  это время Володыёвский помалкивал,  прикрывая смущенье напускной
суровостью,  и  только  вино  потягивал из  меха  пока  несвойственная ему
молчаливость не привлекла внимания Заглобы.
     - Что  ж  это у  нас пан Михал слова не  скажет!  -  воскликнул он  и
обратился к Елене: - Говорил я, краса твоя лишила его ума и дара речи?
     - Ложился бы ты лучше спать,  сударь, впереди долгий день! - ответил,
смешавшись, рыцарь и усиками стал шевелить быстро, словно заяц для куражу.
     Но старый шляхтич был прав.  Необычайная красота княжны точно сковала
маленького рыцаря.  Глядел он  на  нее,  глядел и  себя  вопрошал в  душе:
возможно ли, чтобы по земле ходило такое чудо? Немало ему довелось в жизни
повидать красавиц:  красивы были Анна и  Барбара Збаражские,  дивно хороша
Ануся  Борзобогатая,   и  Жукувна,   за  которой  увивался  Розтворовский,
прелестна,  и Вершуллова Скоропадская,  и панна Боговитянка, но ни одна из
них  сравниться не  могла с  этим чудесным степным цветком.  С  ними бывал
Володыёвский и остроумен,  и разговорчив,  теперь же,  глядя на бархатные,
ласковые  и   томные   очи,   на   окаймлявшую  их   шелковистую  бахрому,
отбрасывающую на лицо глубокую тень, на рассыпавшиеся по плечам, как цветы
гиацинта,  пряди,  на  стройный  стан  и  высокую  грудь,  чуть  колышимую
дыханьем,  от  которой  исходило сладостное тепло,  на  лилейную белизну и
цветущие на ланитах розы,  на малиновые уста,  рыцарь наш слова выговорить
не мог,  - хуже того!  - самому себе казался неловким,  глупым и, главное,
маленьким, маленьким до смешного. "Она княжна, а я кто?" - думал он не без
горечи и мечтал,  чтобы вдруг  нагрянула  какая-нибудь  напасть,  чтоб  из
темноты вырос какой-нибудь грозный исполин - вот когда бы бедный пан Михал
показал,  что не так уж он и мал,  как кажется!  Вдобавок его бесило,  что
Заглоба,  довольный,  видно,  что названая его дочка с легкостью разбивает
сердца,  без конца хмыкает,  и уже шуточки отпускать начал,  и подмигивает
отчаянно.
     А  она меж тем сидела подле костра,  озаренная розовым блеском огня и
белым лунным светом, прелестная, спокойная, хорошеющая с каждой минутой.
     - Признай,  пан Михал, - сказал наутро Заглоба, когда друзья остались
на короткое время вдвоем,  - что второй такой девы не сыскать во всей Речи
Посполитой.  Покажешь  еще  одну,  позволю  остолопом   себя   назвать   и
imparitatem* снесу без слова.
     _______________
          * Здесь:   высокомерие,   надменность,  незаслуженное  отношение
     (лат.).

     - Отрицать  не  стану,   -  ответил  маленький  рыцарь.  -  Чудо  это
редкостное,  необычное;  мне  подобного еще не  случалось видеть:  вспомни
статуи  богинь,   изваянные  из  мрамора,  что,  точно  живые,  во  дворце
Казановских стоят,  -  и  те ни в какое сравнение с нею идти не могут.  Не
диво,  что самые доблестные мужи головы за нее готовы сложить,  - она того
стоит.
     - А я о чем толкую?  -  восклицал Заглоба.  -  Ей-богу, даже не знаю,
когда она краше: утром или вечером? Как ни взглянешь, свежа, будто роза. Я
тебе говорил,  что и  сам в  прошлые времена хорош был чрезвычайно,  но  и
тогда ей  красотой уступал,  хотя иные говорят,  она на меня как две капли
воды похожа.
     - Поди к черту, друг любезный! - вскричал маленький рыцарь.
     - Не  гневись,  пан Михал,  и  без того ты  чересчур грозным казаться
хочешь. Поглядываешь на нее, как козел на капусту, а с лица мрачен; голову
даю, что у самого слюнки текут, да не про купца товарец, смею заметить.
     - Тьфу!  -  плюнул  Володыёвский.  -  И  не  стыдно вашей  милости на
старости лет глупости городить?
     - А чего ты хмурый такой?
     - Тебе кажется,  все напасти как дым рассеялись и опасности миновали,
а я полагаю, еще хорошенько подумать надо, как одного избежать, от другого
укрыться. Путь впереди трудный, лишь богу известно, что нас еще ожидает, -
в тех краях, куда мы едем, верно, уже бушует пламя.
     - Когда я  ее в  Разлогах у  Богуна выкрал,  куда было хуже:  впереди
мятеж, за спиной погоня; однако ж я через всю Украину, как сквозь огненное
кольцо,  прошел и добрался до самого Бара. А для чего, скажи, мы голову на
плечах носим? На худой конец пойдем в Каменец, до него уже близко.
     - Ба! Туркам и татарам не дальше.
     - Рассказывай!
     - Я  дело говорю и  еще раз повторяю:  есть об чем подумать.  Каменец
лучше стороной обойти и  прямо на Бар двинуть;  казаки перначи уважают,  с
черным людом мы сладим,  а вот если нас хоть один татарин приме