как рыба.
     Вершулл и прочие офицеры,  зная о смерти княжны, не предполагали, что
отъезд маленького рыцаря и Заглобы как-либо связан с невестой злосчастного
Скшетуского, и скорее склонны были считать, что друзья отправились к нему,
тем  паче  что  их  сопровождал  Редзян,  который,  как  известно,  служил
Скшетускому.   Они  же   поехали  прямо  в   Хлебановку  и   там  занялись
приготовлениями к походу.
     Прежде всего Заглоба на  занятые у  Лонгина деньги купил пять  рослых
подольских лошадей, незаменимых в долгих переходах; их охотно использовала
и польская кавалерия,  и казацкая верхушка:  такая лошадь могла целый день
гнаться за татарским бахматом, а быстротою бега превосходила даже турецких
скакунов и лучше,  чем они,  переносила перемены погоды,  дожди и холодные
ночи.  Пять  таких  бегунов и  купил  Заглоба;  кроме  того,  для  себя  и
товарищей,  а  также для  княжны раздобыл богатые казацкие свитки.  Редзян
собирал вьюки.  Наконец,  тщательно все предусмотрев и подготовив,  друзья
отправились в путь, вверив себя опеке всевышнего и покровителя девственниц
святого Миколая.
     По  одежде троицу нашу легко было принять за казачьих атаманов;  их и
впрямь  частенько  зацепляли  солдаты  из  польских  частей  и  сторожевых
отрядов,  разбросанных до самого Каменца вдоль всей дороги,  -  но с этими
без труда столковывался Заглоба.  Долгое время ехали по местам безопасным,
занятым хоругвями региментария Ланцкоронского, который не спеша подвигался
к  Бару для присмотра за стягивавшимися туда ватагами казаков.  Ни у  кого
уже не  оставалось сомнений,  что от  переговоров нечего ждать толку;  над
страной  нависла  угроза  войны,  хотя  главные силы  пока  в  действие не
вступали.  Срок переяславского перемирия истек к  троицыну дню.  Отдельные
стычки,   которые  по-настоящему  никогда  и   не   прекращались,   теперь
участились,  и  с  обеих сторон ожидали только сигнала.  Меж  тем в  степи
бушевала весна. Земля, истоптанная копытами, оделась ковром трав и цветов,
выросших на  останках павших воинов.  Над побоищами в  голубой выси летали
жаворонки,  в  поднебесье с  криком  тянулись разновидные птичьи стаи,  на
поверхность широко разлившихся вод теплый ветерок нагонял сверкающую рябь,
а  по вечерам лягушки,  блаженствуя в  нагревшейся за день воде,  допоздна
вели веселые разговоры.
     Казалось,  сама  природа жаждет заживить раны,  утишить боль,  могилы
укрыть под цветами.  Светло было на небе и на земле, свежо, весело, легко,
а степь, играя красками, сверкала, как парча, переливаясь, как радуга, как
польский пояс, на котором умелой рукодельницей искусно соединены всяческие
цвета.  Степи  звенели птичьими голосами,  и  вольный ветер гулял по  ним,
осушая воды, заставляя покрываться темным румянцем лица.
     Как тут было не  возрадоваться сердцам,  не исполниться беспредельной
надеждой!  Надежда  окрылила  и  наших  рыцарей.  Володыёвский без  умолку
напевал,  а  Заглоба,  потягиваясь  в  седле,  с  наслаждением  подставлял
солнечным  лучам  спину,  а  однажды,  согревшись хорошенько,  обратился к
маленькому рыцарю с такими словами:
     - Экое блаженство!  Правду сказать,  после венгерского и меду нет для
старых костей ничего лучше солнца.
     - Всем  оно  приятно,  -  отвечал Володыёвский,  -  всякие animalia*,
заметь, любят лежать на припеке.
     _______________
          * живые существа (лат.).

     - Счастье,  что в такую пору за княжной едем,  - продолжал Заглоба, -
зимою в мороз с девушкой убегать ох как было бы тяжко.
     - Только бы она в  наши руки попала,  я не я буду,  если кто ее у нас
потом отнимет.
     - Признаюсь тебе,  пан Михал, - ответил на это Заглоба, - есть у меня
одно опасенье: как бы в случае войны татарва в тех краях не зашевелилась и
не окружила нас, - с казаками-то мы сладим. Мужичью вовсе ничего не станем
объяснять.  Ты заметил,  они нас за старшин принимают, а запорожец уважает
пернач, да и Богуново имя нам щитом послужит.
     - Знаю я  татар,  у  нас на  Лубенщине беспрестанно с  ними случались
стычки,  а уж мы с Вершуллом ни днем,  ни ночью не имели покоя,  - ответил
пан Михал.
     - И я их знаю,  -  молвил Заглоба.  -  Помнишь, рассказывал тебе, что
много  лет   провел  среди  них   и   в   большой  мог  войти  почет,   да
обасурманиваться не захотелось -  пришлось плюнуть на все блага, а они еще
мученической смерти предать меня хотели за то,  что я главнейшего их муллу
в истинную обратил веру.
     - А ваша милость однажды сказывал, это в Галате было.
     - В  Галате своим  чередом,  а  в  Крыму своим.  Ежели ты  полагаешь,
Галатой  свет  кончается