е откладывая! - сказал Володыёвский.
     - Какое там завтра! Нынче на рассвете велим оседлать коней.
     Радость  овладела  всеми  сердцами,   и  понеслись  к  небесам  слова
благодарности;  весело  потирая  руки,  рыцари  забросали  Редзяна  новыми
вопросами, на которые тот отвечал с присущей ему флегматичностью.
     - Чтоб тебе ни дна ни покрышки!  -  выкрикивал Заглоба.  - Ну и слугу
Скшетускому послал всевышний!
     - Чем плох слуга! - отвечал Редзян.
     - Он тебя, надо думать, озолотит.
     - И я полагаю,  что без награды не обойдется, хотя и без того верой и
правдой служу своему хозяину.
     - А что же ты с Богуном сделал? - спросил Володыёвский.
     - То-то  и  беда,  сударь мой,  что он  мне снова больным попался,  -
негоже, чай, раненного ножом, хозяин бы за это тоже не похвалил. Такая уж,
верно,  моя судьба!  Что было, по-вашему, делать? Все, что мог рассказать,
он мне рассказал,  и все, что имел, отдал; тут-то меня и взяли сомненья. С
какой стати,  говорю себе, этот злодей будет гулять по свету? Одним чертом
меньше станет, и слава богу! И еще подумал я: а ну, коли он оправится и за
нами следом пустится с казаками, тогда что? И пошел, недолго думая, к пану
коменданту Реговскому,  который во  Влодаве стоит  со  своей  хоругвью,  и
доложил ему,  что  это  не  кто иной,  как Богун,  наиопаснейший мятежник.
Верно, за это время его уже вздернуть успели.
     Сказавши  так,   Редзян   рассмеялся  глуповато  и   обвел   взглядом
присутствующих,  ожидая,  что  смех будет подхвачен;  но,  к  великому его
изумлению, ответом ему было молчанье. Лишь несколько погодя Заглоба первый
нарушил тишину,  буркнув:  "Ладно,  не будем об этом",  -  Володыёвский же
продолжал сидеть  безмолвно,  а  пан  Лонгинус долго  причмокивал языком и
покачивал головою и наконец промолвил:
     - Некрасиво ты, брат, поступил, что называется, некрасиво!
     - Как так,  ваша милость? - удивленно вопросил Редзян. - Неужто лучше
было его прирезать?
     - И так плохо,  и эдак скверно.  Сам не знаю,  что лучше: разбойником
быть или иудой?
     - Да ты что,  сударь?  Разве Иуда мятежника выдал?  Богун ведь и  его
величества короля, и всей Речи Посполитой враг лютый.
     - Оно верно,  а  все ж некрасиво ты поступил.  Как,  говоришь,  звали
коменданта этого?
     - Пан Реговский. А по имени, кажется, Якуб.
     - Он самый!  -  пробормотал литвин.  -  Пана Лаща сродственник и пана
Скшетуского недруг.
     Впрочем,  замечание  его  не  было  услышано,  потому  что  заговорил
Заглоба.
     - Вот что,  друзья любезные!  -  сказал старый шляхтич.  - Нельзя нам
медлить!  Господь -  хвала ему!  -  так распорядился,  что благодаря этому
слуге нам  куда как  легче княжну искать будет.  Завтра же  и  отправимся.
Князь уехал;  поедем без его дозволенья:  время не терпит!  Втроем поедем:
Володыёвский,  я и Редзян,  а тебе,  пан Подбипятка,  лучше остаться: рост
твой и простодушие нас сгубить могут.
     - Нет, братец, я с вами! - сказал Лонгинус.
     - Ради ее же блага вашей милости, сударь, надлежит остаться. Кто тебя
раз видел,  в жизни не позабудет.  Правда,  у нас пернач есть, но тебе и с
перначем не поверят.  Ты Полуяна на глазах всего Кривоносова сброда душил;
увидь они  только среди нас эдакого верзилу,  мгновенно обман учуют.  Нет,
никак не можно твоей милости с нами ехать. Трех голов тебе там не найти, а
от твоей одной немного проку. Чем все дело испортить, сиди лучше на месте.
     - Жалко, - сказал литвин.
     - Жалко  не  жалко,  а  придется остаться.  Поедем гнезда с  деревьев
снимать, то и тебя прихватим, а сейчас неподходящий случай.
     - С л у х а т ь  гадко!
     - Дай же тебя облобызать, дружище, очень уж у меня на душе прекрасно.
Оставайся и  не горюй.  И  еще одно,  милостивые судари,  я  хочу сказать.
Главное,  храните все в тайне: не дай бог разнесется по войску слух, а там
и мужичья достигнет. Никому ни слова!
     - Ба, а князю?
     - Князя нет.
     - А Скшетускому, если вернется?
     - Ему-то  и  заикаться  нельзя,  не  то сразу за нами кинется следом.
Успеет еще  нарадоваться,  а  если,  не  приведи  господь,  новая  неудача
случится,  ведь умом повредиться может.  Поклянитесь, друзья любезные, что
никому ни звука.
     - Слово чести! - сказал Подбипятка.
     - Слово, слово!
     - А теперь возблагодарим господа нашего, владыку.
     Сказавши так,  Заглоба первый упал на колени; примеру его последовали
остальные и молились горячо и долго.


                                Глава XXII

     Князь несколькими днями ранее действительно уехал в Замостье набирать
войска и обратно ожидался нескоро,  поэтому Володыёвский, Заглоба и Редзян
отправились  в  путь,   никому  не  сказавшись,  в  строжайшей  тайне;  из
остававшихся в  Збараже посвящен в нее был один лишь пан Лонгинус,  и тот,
будучи связан словом, молчал