аже.  "Я
говорит,  думал,  экий поскребыш!  Щенок,  говорит,  думал, а он, говорит,
витязь  чистой воды,  чуть меня не располовинил".  Зато когда пана Заглобу
вспоминал,  ух,  и скрежетал зубами:  мол,  ваша милость его  на  поединок
подначил!..
     - Дьявол с ним! Он мне теперь не страшен! - ответил Заглоба.
     - И снова мы с ним как два дружка стали, - продолжал Редзян. - Ба! Он
еще больше ко мне расположился,  все рассказал:  как был к  смерти близок,
как его в Липкове приютили в барской усадьбе,  за шляхтича посчитав,  а он
назвался паном Гулевичем с Подолья, как его выхаживали, всяческую оказывая
доброту, за что он благодетелям своим в вечной благодарности поклялся.
     - А что же он во Влодаве делал?
     - Стал  на  Волынь  пробираться,  но  в  Парчове телега вместе с  ним
перевернулась и  раны  открылись,  пришлось остаться,  хотя  страшно было,
потому что там с ним легче легкого расправиться могли.  Он мне сам сказал:
"Меня,  говорит,  с  письмами послали,  а  теперь доказательств никаких не
осталось, разве что пернач; прознай шляхта, кто я таков, не сносить бы мне
головы,  да что шляхта - первый бы встречный солдат вздернул, ни у кого не
спросившись". Помню, сказал он так, а я ему: "Оно и хорошо, говорю, знать,
что первый встречный тебя готов вздернуть".  А он мне: "Это еще почему?" -
"А потому,  говорю, что осторожность надо блюсти и в разговоры ни с кем не
вступать,  а я вашей милости служить готов".  Он меня благодарить, награду
пообещал:  за мной,  говорит,  не пропадет. "Сейчас, говорит, у меня денег
нету,  но драгоценности все, что при мне, - твои, а потом, говорит, я тебя
золотом обсыплю, только окажи мне еще одну услугу".
     - Ага, похоже, скоро до княжны доберемся! - заметил Володыёвский.
     - Воистину так,  сударь мой,  но  уж,  дозвольте,  я  все по порядку.
Услыхал я,  стало быть,  что денег у  него при себе нет,  и  тотчас всякую
потерял жалость.  "Погоди,  думаю,  я  тебе окажу услугу!"  А  он говорит:
"Болен я,  последние силы оставили,  а путь впереди опасный и долгий.  Мне
бы, говорит, до Волыни добраться, до своих - благо отсюда недалеко, - а на
Днестр ехать я никак не могу, не выдюжу, говорит, к тому ж через вражеский
край,  мимо замков и  войск пробиваться надо,  -  езжай-ка  вместо меня ты
лучше".  Я,  конечно, спрашиваю: "А куда ехать?" А он мне: "За Рашков, она
там у сестры Донцовой,  Горпыны-колдуньи,  укрыта".  Я спрашиваю: "Княжна,
что ли?"  -  "Да,  говорит,  княжна.  Я ее от глаз людских в эту глухомань
спрятал,  но ей там хорошо,  она там,  как княгиня Вишневецкая, на золотой
парче почивает".
     - Не тяни бога ради, говори скорее! - вскричал Заглоба.
     - Поспешишь,   людей  насмешишь!  -  ответил  Редзян.  -  Я  чуть  не
подпрыгнул от  радости,  такое услыша,  но  виду не  показал и  спрашиваю:
"Подлинно она  там?  Твоя милость небось давно уже ее  туда отправил?"  Он
стал божиться, что Горпына, верная его сука, и десять лет ее стеречь будет
до его возвращенья и что княжна,  как бог свят, и посейчас там, потому как
туда ни ляхам не добраться,  ни татарам,  ни казакам,  а  Горпына приказу,
хоть умри, не нарушит.
     Во  все  время  рассказа Редзяна  Заглоба  дрожал  как  в  лихорадке,
маленький рыцарь радостно кивал головою,  а Подбипятка поминутно устремлял
глаза к небу.
     - Что она там,  сомнения нету,  -  продолжал слуга,  -  и лучшее тому
доказательство,  что он меня к  ней отправил.  Но я  поначалу отказывался,
чтобы себя невзначай не выдать.  "А мне-то зачем,  спрашиваю, ехать?" А он
на это:  "Затем,  что я  сам не могу.  Если,  говорит,  доберусь на Волынь
живой,  прикажу отвезти себя в  Киев,  там наши казаки верховодят,  а  ты,
говорит,  поезжай  и  вели  Горпыне туда  же  ее  доставить,  в  монастырь
Святой-Пречистой".
     - Ага!  Не к Миколе Доброму,  значит!  -  возопил Заглоба.  - Я сразу
сказал, что Ерлич по злобе соврал, поганец!
     - К Святой-Пречистой!  - продолжал Редзян. - "Перстень, говорит, тебе
дам и  нож и пернач.  Горпына поймет,  что это значит,  у нас уговор такой
был, а ты, говорит, мне самим богом послан: она и тебя знает и, что ты мой
лучший друг, слыхала. Оттуда поедете вместе; казаков бояться нечего, татар
же  остерегайтесь:  заметите где,  стороной обходите -  они ведь на пернач
глядеть не  станут.  Деньги,  говорит,  дукаты,  в  яру закопаны на всякий
случай -  ты их,  говорит,  вырой.  По дороге одно тверди:  "Богунова жена
едет!" -  ни в чем вам не будет отказу.  Впрочем,  с ведьмой не пропадете,
только ты согласись ехать;  кого еще, говорит, мне, горемычному, посылать,
кому в  чужом краю,  когда одни враги кругом,  довериться можно?"  Так  он
меня, любезные судари, упрашивал, только что слезу не пустил, а напоследок
велел,  бестия,  поклясться,  что я поеду, я и поклялся, а в душе добавил:
"Со своим хозяином!" Ох,  и обрадовался он!  Тотчас дал мне пернач,  нож и
перстень и драгоценности,  что имел, а я все взял, про себя подумав: пусть
лучше у  меня,  чем  у  разбойника,  будут.  На  прощанье растолковал еще,
который это  яр  над Валадынкой,  как туда ехать да  как оттуда,  -  все в
подробностях объяснил,  теперь я  и с завязанными глазами найду дорогу,  в
чем вы и сами сумеете убедиться, потому как, полагаю, мы поедем вместе.
     - Завтра же,