яносто...  Да, верно... Нет! Девяносто один,
пожалуй.
     - Да хоть бы и девятьсот!.. - буркнул Заглоба.
     - Дай  ему  господь долгой  жизни!  Спасибо вашей  милости на  добром
слове,  -  ответил Редзян.  -  Так  вот,  поехал я  тогда  домой,  отвезть
родителям,  что  с  божьей  помощью принакопил,  покуда среди  разбойников
обретался:  как вам уже ведомо,  прошлый год я в Чигирине попал к казакам,
они  меня за  своего сочли,  потому как  я  раненого Богуна выхаживал и  в
большое доверие к  нему  вошел,  а  при  случае скупал у  этих  ворюг  что
придется - когда серебро, когда камушки...
     - Знаем, знаем! - сказал Володыёвский.
     - Приехал,  значит, я к родителям, которые очень мне обрадовались, но
глазам  своим  верить  не  захотели,  увидевши,  какие  я  привез подарки.
Пришлось поклясться дедушке,  что  все  честным путем добыто.  То-то  было
радости,  а надобно вам знать, что у родителей моих идет тяжба с Яворскими
из-за груши. Дерево на меже растет: половина веток на их стороне, половина
на нашей.  Начнут трясти Яворские,  наши груши сыплются,  а  много на межу
падает. Они говорят, те, что на меже, ихние, а мы...
     - Холоп,  ты лучше меня не испытывай!  - воскликнул Заглоба. - Хватит
болтать, это к делу касательства не имеет...
     - Во-первых,  да  простит меня ваша милость,  никакой я  не холоп,  а
шляхтич:  хоть и  бедны мы,  но свой герб имеем,  что вам,  сударь,  и пан
поручик Володыёвский,  и  пан  Подбипятка,  как знакомцы пана Скшетуского,
подтвердить могут, а во-вторых, тяжба эта длится уже пятьдесят лет...
     Заглоба стиснул зубы и  дал  себе слово,  что  больше не  проронит ни
звука.
     - Хорошо,  рыбонька,  - ласково молвил пан Лонгинус, - но все ж лучше
ты нам не о груше, а о Богуне расскажи.
     - О Богуне?  - переспросил Редзян. - Ладно, извольте. Так вот, сударь
мой,  Богун полагает, что нет у него верней, чем я, слуги и друга: хоть он
меня в  Чигирине и  разрубил надвое,  да я,  правда,  за ним ходил и  раны
перевязывал,  еще когда ему от  князей Курцевичей досталось.  Я  ему тогда
наворотил с  три  короба,  что,  мол,  надоело мне панам прислуживать -  с
казаками прибыльнее дружбу  водить,  а  он  поверил.  Да  и  как  было  не
поверить,  когда  я  его  выходил?!  Так  вот,  ужасно он  меня  полюбил и
вознаградил,  честно говоря,  щедро, не ведая о том, что я в душе отмстить
за  чигиринскую обиду поклялся,  а  не  зарезал его  лишь потому,  что  не
пристало шляхтичу врага,  к  постели  прикованного,  ножом  колоть,  точно
свинью какую.
     - Ну, хорошо, хорошо, это нам тоже известно, - сказал Володыёвский. -
Сейчас-то ты его как нашел?
     - А  дело было так,  ваша милость.  Поприжали мы  Яворских (им теперь
только по миру идти,  не иначе!),  и  я себе подумал:  "Что ж,  пора и мне
Богуна  поискать,  расплатиться за  свою  обиду".  Открылся я  родителям и
дедушке, а дедушка, горячая голова, и говорит: "Раз клятву дал, ступай, не
позорь фамилию нашу".  Ну,  я  и  пошел,  тем  паче что  в  уме другое еще
прикинул:  ежели,  думаю,  отыщется Богун, то, возможно, и о барышне, коли
она  жива,  кой-чего разузнать удастся,  а  как  пристрелю его и  явлюсь к
хозяину с новостями, тоже, того и гляди, получу награду.
     - Получишь,  не  сомневайся!  И  за  нами дело не  станет,  -  сказал
Володыёвский.
     - От  меня,  братец,  считай,  имеешь коня со сбруей,  -  добавил пан
Лонгинус.
     - Благодарю покорнейше,  милостивые судари, - обрадовался слуга, - за
добрую весть всякому по  справедливости причитается магарыч,  а  уж  я  не
пропью, мне только дай в руки...
     - Ох, я, кажется, не выдержу дольше, - буркнул Заглоба.
     - Значит, уехал ты из дома... - подсказал Володыёвский.
     - Уехал я,  значит,  из дома,  -  продолжал Редзян,  -  и думаю: куда
теперь?  Подамся,  пожалуй, в Збараж, оттуда и до Богуна рукой подать, и о
хозяине скорей разузнать можно.  Еду,  стало быть, сударь мой, через Белую
на  Влодаву,   и  во  Влодаве,   поскольку  лошадки  мои  устали  изрядно,
останавливаюсь передохнуть.  А  там  аккурат ярмарка,  все постоялые дворы
шляхтой забиты.  Я  к  мещанам:  и там шляхта!  Один только еврей нашелся.
"Была,  говорит,  у меня комната,  да ее раненый шляхтич занял".  - "Оно и
хорошо,  говорю,  мне не впервой перевязывать раны,  а у вашего цирюльника
небось по случаю ярмарки рук не хватает".  Чего-то там еще еврей бормотал,
будто шляхтич этот сам себе делает перевязки и не желает никого видеть, но
все же пошел спросить.  А тому, видать, хуже стало, велел он меня пустить.
Я вхожу. Глядь: Богун на постели!
     - Ого! - воскликнул Заглоба.
     - Я  страсть как перепугался,  крестом себя осенил:  "Во имя отца,  и
сына,  и святого духа", - а он меня тот же час признал, обрадовался ужасно
- я ж у него в друзьях числюсь -  и говорит:  "Ты мне богом послан! Теперь
уж я не помру".  А я говорю: "Что ваша милость здесь делает?" - а он палец
ко рту; потом только рассказал о своих приключениях: как его Хмельницкий к
их величеству королю, тогда еще королевичу, из-под Замостья отправил и как
пан поручик Володыёвский в Липкове его чуть не зарубил насмерть.
     - Уважительно меня вспоминал? - спросил маленький рыцарь.
     - Ничего не могу сказать,  сударь мой:  уважительно,  очень