том свете делать.


                                Глава XXI

     - Вообрази себе,  любезный друг,  -  говорил по прошествии нескольких
дней  Лонгину Володыёвский,  -  человек этот в  одночасье переменился так,
словно  на  двадцать  лет  стал  старше.  Какой  был  весельчак,  говорун,
затейщик,  -  самого Улисса превосходил хитроумьем!  -  а  нынче что?  Рта
лишний раз не откроет,  дремлет целыми днями, на старость сетует, а если и
скажет слово,  все равно как сквозь сон.  Знал я,  что любил он ее,  но не
предполагал, что так сильно.
     - Что ж тут удивительного?  -  отвечал,  вздыхая,  литвин. - Потому и
привязался крепко,  что ее  из рук Богуновых вырвал,  что ради нее столько
раз  опасностям подвергался,  в  тяжкие  переделки попадал.  Покуда  тлела
надежда,  то  и  мысль его не дремала,  всяческие изобретая затеи,  и  сам
твердо на ногах стоял,  а теперь и вправду:  что делать на свете одинокому
старику, которому сердцем не к кому прилепиться?
     - Я  уж и  пить с  ним пробовал в  надежде,  что он от вина воспрянет
духом,  -  все без толку! Пить пьет, но историй несусветных, как в прежние
времена,  не  рассказывает и  подвигами своими не  похваляется,  разве что
расчувствуется, а потом голову на брюхо и спать. Уж и не знаю, кто сильней
отчаивается - он или Скшетуский.
     - Жаль его невыразимо.  Что ни говори,  великий был рыцарь!  Пойдем к
нему,  пан Михал.  Ведь он привычку имел надо мной насмешничать и донимать
всячески.  Может,  и сейчас придет охота?  Господи,  как же меняются люди!
Такой веселый был человек!
     - Пошли,  -  сказал Володыёвский.  -  Поздновато,  правда,  но ему по
вечерам тяжелей всего: целый день продремлет, а ночью уснуть не может.
     Продолжая беседовать,  друзья отправились на квартиру к Заглобе;  тот
сидел у  раскрытого окна,  подперев голову рукою.  Час был уже поздний,  в
замке   остановилось  всякое   движенье,   только  дозорные  перекликались
протяжными голосами,  а  в густом кустарнике,  отделяющем замок от города,
соловьи исступленно выводили свои ночные трели, свистя, булькая и щелкая с
такой  силой,  с  каковой обрушивается на  землю  весенний ливень.  Сквозь
распахнутое окно  струился теплый майский воздух,  лунный свет ярко озарял
скорбное лицо и склоненную на грудь лысую голову Заглобы.
     - Добрый вечер, ваша милость, - приветствовали его рыцари.
     - Добрый вечер, - ответил Заглоба.
     - О чем,  сударь,  размечтался пред окошком,  вместо того чтобы спать
ложиться? - спросил Володыёвский.
     Заглоба вздохнул.
     - Не до сна мне, - проговорил он едва слышно. - Год назад, ровно год,
мы с  нею от Богуна бежали,  и над Кагамлыком точно так же для нас щелкали
пташки, а теперь где она?
     - Такова, знать, была божья воля, - сказал Володыёвский.
     - Чтоб я  слезы в  тоске проливал!  Нету мне ни в  чем утешения,  пан
Михал!
     Настало молчание,  только все  звонче разливались за  окном  соловьи:
казалось, светлая ночь наполнена их щелканьем.
     - О боже, боже, - вздохнул Заглоба, - в точности как на Кагамлыке!
     Пан Лонгинус смахнул слезу с льняных усов, а маленький рыцарь немного
погодя промолвил:
     - Знаешь что,  сударь?  Печаль печалью,  а выпей-ка ты с нами медку -
нет от тоски целительнее лекарства.  А за чаркой, даст бог, лучшие времена
придут на память.
     - Что ж, выпьем, - безропотно согласился Заглоба.
     Володыёвский приказал челядинцу принести огня и  жбан меду,  а  когда
все уселись, спросил, понимая, что лишь воспоминания могут отвлечь Заглобу
от горьких мыслей:
     - Стало быть,  уже год,  как вы  с  покойницей из  Разлогов от Богуна
бежали?
     - В  мае это было,  в мае,  -  ответил Заглоба.  -  Мы через Кагамлык
переправились, хотели в Золотоношу попасть. Ох, тяжко на свете жить!
     - И она переодета была?
     - Да,  казачком.  Волосы мне пришлось бедняжке отрезать,  чтоб ее  не
узнали. Помню даже, в каком месте я их под деревом зарыл вместе с саблей.
     - Прелестная была панна! - вставил со вздохом Лонгинус.
     - Я ж вам говорю, что с первого дня ее полюбил, словно сам воспитывал
с малолетства.  А она все рученьки складывала да благодарила за спасение и
заботу!  Лучше  б  мне  от  казацкой  сабли  пасть,  нежели  нынешнего дня
дождаться! Зачем теперь жить на свете?
     Никто ему  не  ответил;  молча пили три  рыцаря мед,  перемешанный со
слезами.
     - Думал,  подле них в покое до старости доживу, а тут... - начал было
опять Заглоба и бессильно уронил руки.  -  Нечего мне больше ждать,  разве
что смерть принесет утешенье.
     Не успел Заглоба докончить,  как в сенях поднялся шум: кто-то пытался
войти,   а  челядинец  не  пускал;   началась  громкая  перебранка.