а успокоился.  Казалось даже,  сломленный горем  старый
шляхтич задремал, стоя на коленях, но спустя несколько времени он поднялся
и  сел на лежанку,  только это был уже совсем другой человек:  с красными,
налитыми кровью глазами,  поникшей головой,  отвисшей до самого подбородка
нижней губою;  на  лице его отражалась беспомощность и  старческая немощь,
незаметная дотоле,  -  и вправду подумать можно было, что прежний Заглоба,
хвастун, весельчак и выдумщик, преставился, даровав свое обличье поникшему
под бременем лет и усталости старцу.
     Некоторое время спустя,  несмотря на  протесты караулившего у  дверей
слуги,  вошел Подбипятка,  и  вновь посыпались жалобы и сетованья.  Литвин
вспоминал  Разлоги  и  первую  свою  встречу  с  княжною,  вспоминал,  как
прелестна,  юна и мила она была;  наконец, припомнив, что есть человек, их
всех несчастней,  -  жених ее,  Ян Скшетуский,  - принялся спрашивать, что
знает о нем маленький рыцарь.
     - Скшетуский остался  у  князя  Корецкого в  Корце,  куда  приехал из
Киева, и лежит больной, в помраченье, ничего вокруг себя не видя, - сказал
Володыёвский.
     - А не поехать ли нам к нему? - спросил литвин.
     - Незачем нам туда ехать,  - ответил Володыёвский. - Княжеский лекарь
ручается за его выздоровленье;  при нем Суходольский - он хотя и полковник
князя Доминика,  но со Скшетуским в дружбе,  и старый наш Зацвилиховский -
оба  усердно о  нем пекутся.  Недостатку он  ни  в  чем не  знает,  а  что
пребывает в беспамятстве, оно ж для него лучше.
     - Господь всемогущий!  -  воскликнул литвин.  -  Неужто ваша  милость
своими глазами его видел?
     - Видел,  но не скажи мне,  что это он, я б его не узнал ни за что на
свете, настолько изнурен бедняга страданиями и болезнью.
     - А он тебя узнал?
     - Похоже,  узнал,  потому что, хоть и не сказал ни слова, улыбнулся и
головой кивнул, а мне такая жалость стеснила душу, что я дольше возле него
оставаться не смог. Князь Корецкий собирается в Збараж вести свои хоругви,
Зацвилиховский с  ним идти намерен,  и  Суходольский клянется,  что вскоре
прибудет,  хоть бы  и  получил от князя Доминика совсем иные распоряженья.
Они и Скшетуского с собой привезут, если его болезнь не переможет.
     - А откуда ваши милости узнали про смерть княжны Елены?  -  продолжал
расспросы пан Лонгинус и добавил,  указывая на князьев: - Не эти ли рыцари
привезли известье?
     - Нет.  Эти  рыцари сами  случайно услыхали обо  всем в  Корце,  куда
прибыли с подкреплением от виленского воеводы, и сюда последовали со мной,
поскольку нашему  князю  письма  от  воеводы должны были  передать.  Война
неминуема, от комиссии уже никакого проку не будет.
     - Это мы и  тут сидя знаем,  ты лучше скажи,  от кого о смерти княжны
услышал?
     - Мне  Зацвилиховский  сказал,  а  ему  сам  Скшетуский.  Пан  Ян  от
Хмельницкого получил разрешение в  Киеве княжну искать,  и  митрополит ему
обещался помочь. Искали больше по монастырям: все, кто из наших остались в
Киеве,  у монахов попрятались.  Думали,  что и Богун княжну в каком-нибудь
монастыре укрыл. Долго искали, не теряя надежды, хотя и знали, что чернь у
Миколы Доброго двенадцать девиц удушила дымом. Сам митрополит заверял, что
невесту Богуна никто не посмеет тронуть, да вышло иначе.
     - Значит, она была у Миколы Доброго все же?
     - То-то  и  оно.  Скшетуский  повстречал в  одном  монастыре  Иоахима
Ерлича, а поскольку всех расспрашивал о княжне, то и его спросил. Ерлич же
ему  и  скажи,  что всех,  какие были,  девиц казаки сразу увезли,  лишь у
Миколы Доброго осталось двенадцать,  да и тех потом в дыму удушили;  между
них  как  будто была  и  княжна Курцевич.  Скшетуский,  зная недобрый нрав
Ерлича,  который к  тому же  от вечного страху как бы тронулся слегка,  не
поверил и снова кинулся с расспросами в монастырь.  На беду, монашки - три
их  сестры были удушены в  той же келье -  фамилий не помнили,  но,  когда
Скшетуский  описал  им  княжну,  подтвердили,  что  была  такая.  Тогда-то
Скшетуский из Киева уехал и вскоре занемог.
     - Чудо, что еще жив остался.
     - И  умер бы беспременно,  если б  не тот старый казак,  что за ним в
плену в Сечи ходил и потом сюда приезжал с письмом,  а вернувшись,  княжну
помогал искать.  Он его и в Корец отвез, где с рук на руки Зацвилиховскому
отдал.
     - Поддержи его дух,  господи,  ему уже никогда не  найти утешенья,  -
промолвил пан Лонгинус.
     Володыёвский ни  слова более не проронил;  настало гробовое молчанье.
Князья,   подперев  руками  головы,   насупя  брови,   сидели  неподвижно,
Подбипятка  возвел  очи  к  небу,  а  Заглоба  упер  остекленевший взор  в
противоположную стену и, казалось, погрузился в глубокую задумчивость.
     - Очнись,  сударь!  -  сказал  наконец Володыёвский,  тряхнув его  за
плечо.  -  О  чем  задумался?  Ничего  тебе  теперь уже  не  придумать,  и
хитростями твоими беде не помочь.
     - Знаю, - упавшим голосом ответил Заглоба, - одна у меня дума; стар я
стал и нечего мне на