- А  буду.  Я  сечевой казак.  Мы  б а т ь к а  Хмельницкого гетманом
выбрали, а теперь король ему прислал булаву и знамя.
     - Вот тебе,  пан Михал!  -  сказал Заглоба. - Говорил я, протестовать
нужно?
     - А из какого ты куреня?
     - Из миргородского, только его уже нету.
     - А что с ним сталось?
     - Гусары Чарнецкого под  Желтыми  Водами  в  прах  разбили.  Кто  жив
остался,  теперь у Донца,  и я с ними. Чарнецкий добрый  ж о л н i р, он у
нас в плену, за него комиссары просили.
     - И у нас ваши пленные есть.
     - Так оно и должно быть.  В Киеве говорили,  первейший наш молодец  у
л я х i в  в неволе, хотя иные сказывают, он погибнул.
     - Кто таков?
     - Ой, лихой атаман: Богун.
     - Богун в поединке зарублен насмерть.
     - Кто ж его зарубил?
     - Вон тот рыцарь, - ответил Заглоба, указывая на Володыёвского.
     У Захара,  который в ту минуту допивал уже вторую кварту меду,  глаза
на  лоб полезли и  лицо побагровело;  наконец он  прыснул,  пустив из носу
фонтан, и переспросил, давясь от смеха:
     - Этот  л и ц а р  Богуна убил?
     - Тысяча чертей!  -  вскричал, насупя бровь, Володыёвский. - Посланец
сей чересчур много себе дозволяет.
     - Не сердись,  пан Михал,  -  вмешался Заглоба. - Человек он, видать,
честный,  а что обходительности не научен,  так на то и казак. И опять же:
для  вашей  милости это  честь  большая -  кто  еще  при  такой неказистой
наружности столько великих побед одержал в жизни? Сложенья ты хилого, зато
духом крепок. Я сам... Помнишь, как после поединка таращился на тебя, хотя
собственными глазами  от  начала  до  конца  весь  бой  видел?  Верить  не
хотелось, что этакий фертик...
     - Довольно, может? - буркнул Володыёвский.
     - Не я  твой родитель,  понапрасну ты на меня злишься.  Изволь знать:
мне бы хотелось,  чтобы у  меня такой сын был;  дашь согласие,  усыновлю и
отпишу все,  чем владею! Гордиться нужно, великий дух в малом теле имея...
И князь не много тебя осанистей, а сам Александр Македонский едва ли ему в
оруженосцы годится.
     - Другое меня печалит,  - сказал, смягчившись, Володыёвский, - ничего
обнадеживающего из письма Скшетуского мы не узнали.  Что сам он на Днестре
головы не сложил,  это слава богу,  но княжны-то до сих пор не нашел и кто
поручится, найдет ли?
     - Что правда,  то  правда!  Но  коли господь нашими стараньями его от
Богуна избавил и  премногих опасностей и ловушек помог избежать,  да еще в
очерствелое сердце Хмельницкого заронил искру  странного чувства к  нашему
другу,  то не для того,  верно,  чтобы он от тоски и страданий, как свеча,
истаял.  Ежели ты,  пан Михал,  руки провидения во всем этом не видишь, ум
твой  тупее сабли;  впрочем,  справедливо считается,  что  нельзя обладать
всеми достоинствами сразу.
     - Я лишь одно вижу,  - ответил, гневно шевеля усиками Володыёвский, -
нам  с  тобою там нечего делать,  остается здесь сидеть,  покуда совсем не
заплесневеем.
     - Скорее уж мне плесневеть,  поскольку я тебя много старше;  известно
ведь -  и  репа мякнет,  и  сало от старости горкнет.  Возблагодарим лучше
господа за то,  что всем нашим бедам счастливый конец обещан.  Немало я за
княжну истерзался,  ей-ей,  куда больше,  чем ты,  и  Скшетуского немногим
менее; она мне как дочь все равно, я и родную бы не любил сильнее. Говорят
даже,  она  вылитый мой  портрет,  но  и  без  того я  к  ней всем сердцем
привязан, и не видать бы тебе меня веселым и спокойным, не верь я в скорое
окончание ее злоключений.  Завтра же epitalamium* сочинять начну,  я  ведь
прекрасно вирши  слагаю,  только в  последнее время  Аполлону изменил ради
Марса.
     _______________
          * эпиталаму (лат.).

     - Что сейчас говорить о  Марсе!  -  ответил Володыёвский.  -  Черт бы
побрал этого изменника Киселя с  комиссарами и  с  их переговорами вместе!
Весной как пить дать заключат мир.  Подбипятка со  слов князя то  же самое
утверждает.
     - Подбипятка столько же смыслит в  политике,  сколько  я  в  сапожном
ремесле.  Он при дворе,  кроме красотки своей,  ничего не видел, ни на шаг
небось не отходил от юбки.  Даст бог,  кто-нибудь уведет ее у него  из-под
носу;  впрочем,  довольно  об  этом.  Кисель  изменник,  не спорю,  в Речи
Посполитой всяк это знает,  а вот насчет переговоров,  думается  мне,  еще
бабушка надвое ворожила.
     Тут Заглоба обратился к казаку:
     - А у вас, Захар, что говорят: войны ждать или мира?
     - До  первой травы тихо  будет,  а  весной либо  нам  погибель,  либо
л я х i в ч и к а м.
     - Радуйся,  пан Михал,  я тоже слыхал,  будто чернь везде готовится к
войне.
     - Б у д е   т а к а  в i й н а,  я к о ї  н е  б у в а л о,  - сказал
Захар.  - У нас говорят,