. Говорят, он
ее  в  Киев хотел отправить и  сам туда собирался,  чтобы там обвенчаться.
Дозволь же мне,  любезный гетман, в Киев за ней поехать, ни о чем не прошу
больше.
     - Ты мой друг,  ты Чаплинского поколотил...  Можешь ехать и искать ее
везде,  где пожелаешь,  -  я тебе разрешаю,  и тому, у кого она пребывает,
передашь мой приказ отдать ее в твои руки, а еще пернач получишь на проезд
и письмо к митрополиту, чтоб по монастырям у монахинь искать позволил. Мое
слово - олово!
     Сказавши так,  гетман  крикнул в  дверь,  чтоб  Выговский шел  писать
письмо и приказ составил,  а Чарноту, хотя был пятый час ночи, отправил за
печатью.  Дедяла принес пернач, а Донцу было велено взять две сотни конных
и  проводить Скшетуского до Киева и  далее,  до первых польских сторожевых
постов.
     На следующий день Скшетуский покинул Переяслав.


                                Глава XIX

     Если Заглоба томился в Збараже, то не менее его томился Володыёвский,
истосковавшись без ратных трудов и  приключений.  От  времени до  времени,
правда,  выходили  из  Збаража  хоругви  для  усмирения  разбойных  ватаг,
проливавших кровь и  сжигавших села на  берегах Збруча,  но  то была малая
война  -  одни  только стычки -  хотя  оттого,  что  зима  стояла долгая и
морозная,   весьма  обременительная,  требующая  многих  усилий,  а  славы
приносящая мало.  Поэтому пан Михал каждый божий день приставал к Заглобе,
уговаривая идти на  выручку Скшетускому,  от  которого давно уже  не  было
никаких известий.
     - Верно, он там в какую-нибудь передрягу попал, а то и голову сложил,
- говорил Володыёвский. - Непременно надо нам ехать. Погибать, так вместе.
     Заглоба особенно  не  противился,  поскольку - как утверждал - вконец
замшавел в Збараже и сам диву давался, как еще не оброс паутиной, однако с
отъездом  медлил,  рассчитывая  вот-вот  получить  от  Скшетуского хотя бы
записку.
     - Пан Ян  у  нас не  только отважен,  но и  смекалист,  -  отвечал он
Володыёвскому на его настоянья, - обождем еще несколько дней, вдруг придет
письмо и окажется, что в экспедиции нет нужды?
     Володыёвский,  признавая справедливость этого  аргумента,  вооружался
терпением,  хотя время все  медленнее для него тянулось.  В  конце декабря
ударили такие морозы,  что даже разбои прекратились.  В окрестностях стало
спокойно.  Единственным  развлечением  сделалось  обсуждение  общественных
новостей, как из рога изобилия сыпавшихся на серые збаражские стены.
     Толковали о  коронации и  о  сейме и  о том,  получит ли булаву князь
Иеремия,  имевший на  то  больше оснований,  чем  любой другой полководец.
Возмущались теми, кто утверждал, что благодаря возобновлению переговоров с
Хмельницким один лишь Кисель будет возвышен.  Володыёвский по этому поводу
несколько раз дрался на поединках,  а  Заглоба напивался пьян -  появилась
опасность,  что  он  совсем сопьется,  поскольку не  только с  офицерами и
шляхтой водил компанию,  но и не гнушался гулять у мещан на крестинах,  на
свадьбах -  особенно пришлись ему  по  вкусу  их  меды,  которыми славился
Збараж.
     Володыёвский всячески ему за это выговаривал, внушая, что не пристало
шляхтичу  якшаться  с  особами  низкого  рода,  ибо  тем  самым  умаляется
достоинство всего сословия,  но  Заглоба отвечал,  что  тому виной законы,
дозволяющие мещанам скоропалительно богатеть и  такие  наживать состояния,
какими  достойна  владеть  только  шляхта;   он  пророчил,  что  наделение
простолюдинов чересчур большими правами к добру не приведет,  но от своего
не отступался.  И трудно было его за то винить в унылую зимнюю пору, когда
всяк терзался неуверенностью, скукой и ожиданьем.
     Мало-помалу,  однако,  все  больше  княжьих  хоругвей  стягивалось  к
Збаражу, что предвещало по весне начало военных действий. У многих на душе
повеселело.  Среди  прочих  приехал  пан  Подбипятка с  гусарской хоругвью
Скшетуского. Он привез известия о немилости, в каковой пребывает при дворе
князь, о смерти Януша Тышкевича, киевского воеводы, на место которого - по
всеобщему мнению -  будет назначен Кисель,  и,  наконец, о тяжкой болезни,
приковавшей к  постели в  Кракове коронного стражника Лаща.  Что  касалось
войны,  пан Лонгинус слыхал от самого князя,  будто возобновится она разве
что  в  случае  крайних  обстоятельств,  ибо  комиссары отправлены были  к
казакам с наказом идти на всяческие уступки.  Рассказ Подбипятки соратники
Вишневецкого встретили с возмущеньем,  а Заглоба предложил отправить в суд
протест и основать конфедерацию,  поскольку,  заявил, не хочет видеть, как
пропадают плоды его трудов под Староконстантиновом.
     Так,  за обсуждением новостей, в тревогах и сомненьях, прошли февраль
и половина марта, а от Скшетуского по-прежнему не было ни слуху ни духу.
     Т