е вчера о перемирии, о
созыве комиссии на троицу и об освобождении перед началом комиссии пленных
говорилось им спьяну,  теперь же он видит, что его хотели провести. Кисель
попытался его улестить,  успокаивал, объяснял, доказывал, но было это - по
словам подкомория львовского -  все равно что surdo tyranno fabula dicta*.
И  вел  себя гетман столь дерзко,  что  комиссары не  могли не  пожалеть о
вчерашнем Хмельницком.  Пана Позовского он ударил булавой потому лишь, что
тот не вовремя на глаза попался,  хотя изнуренный болезнью Позовский и без
того был на волосок от смерти.
     _______________
          * сказка, рассказанная глухому тирану (лат.).

     Не помогали  ни  выказываемые комиссарами расположение и добрая воля,
ни уговоры воеводы. Только опохмелясь горелкой и отменным гущинским медом,
гетман  повеселел,  но  ни о каких публичных делах не дал даже заикнуться,
твердя:  "Пить так пить - рядиться завтра  будем!"  В  три  часа  ночи  он
потребовал,   чтобы  воевода  отвел  его  в  свою  опочивальню,  чему  тот
противился  под  разными  предлогами,  поскольку   умышленно   запер   там
Скшетуского,  всерьез  опасаясь,  как  бы  при  встрече  гордого  рыцаря с
Хмельницким не вышло какой-нибудь  неожиданности,  пагубной  для  молодого
человека.  Но  Хмельницкий настоял на своем и пошел в опочивальню.  Кисель
последовал за ним.  Каково же было его  удивление,  когда  гетман,  увидев
рыцаря, кивнул ему и крикнул:
     - Скшетуский! Ты почему не пьешь с нами?
     И дружески протянул руку.
     - Болен я, - ответил, поклонясь, поручик.
     - И вчера уехал. Без тебя и веселье было не веселье.
     - Такой он получил приказ, - вмешался Кисель.
     - А ты,  воевода,  помалкивай.  Я  й о г о  знаю: непростая птица! Не
захотел глядеть,  как вы мне почести воздаете. Но что другому бы не сошло,
этому сойдет: я его люблю, он мой друг сердечный.
     Кисель  от  удивления широко  раскрыл  глаза,  гетман  же  неожиданно
обратился к Скшетускому:
     - А знаешь, за что я тебя люблю?
     Скшетуский покачал головой.
     - Думаешь оттого,  что ты аркан на Омельнике перерезал, когда я никто
был и точно зверь затравлен?  Нет,  не за то!  Я тебе тогда перстень дал с
прахом гроба господня,  но ты,  строптивец,  не показал мне этого перстня,
когда попал в мои руки,  а я тебя все же отпустил, - выходит, мы квиты. Не
потому я  тебя люблю.  Ты  мне  иную оказал услугу,  за  что я  тебе навек
благодарен и почитаю другом.
     Скшетуский в свой черед удивленно уставился на Хмельницкого.
     - Видал, как дивятся, - словно обращаясь к кому-то четвертому, сказал
гетман.  - Ладно, припомню тебе, что мне в Чигирине рассказали, когда мы с
Базавлука туда пришли с  Тугай-беем.  Расспрашиваю я  всех о недруге своем
Чаплинском,  которого найти не  сумел,  а  мне и  говорят,  как ты  с  ним
обошелся после первой нашей встречи:  мол,  одной рукой за чуприну, другой
за шаровары схватил да дверь им вышиб,  -  ха!  -  и  морду в кровь разбил
собаке!
     - Верно, так я и сделал, - ответил Скшетуский.
     - Ой, хорошо сделал, славно придумал! Я еще до него доберусь, иначе к
чему комиссии да переговоры?  Непременно доберусь и по-своему позабавлюсь,
однако же и ты его хорошо отделал.
     Затем, оборотившись к Киселю, гетман стал наново повторять рассказ:
     - За чуприну его уцепил да за портки, слышь-ка, поднял, как слизняка,
двери вышиб и на двор...
     И  расхохотался так,  что  загудело в  светелке и  эхо  докатилось до
соседней комнаты.
     - Прикажи  подать  меду,  любезный пан  воевода,  надобно  выпить  за
здоровье этого рыцаря, моего друга.
     Кисель  приоткрыл дверь  и  крикнул слугу,  который тотчас принес три
кубка гущинского меда.
     Гетман чокнулся с  воеводой и со Скшетуским,  выпил -  хмель,  видно,
сразу  бросился  ему  в  голову,  лицо  засмеялось и  душа  развеселилась;
обратившись к поручику, он крикнул:
     - Проси, чего хочешь!
     Румянец выступил на  бледных щеках Скшетуского,  на минуту воцарилось
молчанье.
     - Не бойся,  -  сказал Хмельницкий.  -  Слово -  олово:  проси,  чего
хочешь, только Киселевых дел не касайся.
     Хмельницкий, даже нетрезвый, оставался себе верен.
     - Коли  мне  позволено расположением твоим воспользоваться,  любезный
гетман,  я  потребую от тебя правого суда.  Один из твоих полковников меня
обидел...
     - Шею ему  у р i з а т и! - гневно перебил рыцаря Хмельницкий.
     - Не о том речь: вели только ему принять мой вызов.
     - Шею ему  у р i з а т и! - повторил гетман. - Кто таков?
     - Богун.
     Хмельницкий заморгал глазами, потом хлопнул себя по лбу.
     - Богун?  -  переспросил  он.  -  Богун  убит.  М е н i   к о р о л ь
п и с а в, что он в поединке зарублен.
     Скшетуский остолбенел. Заглоба говорил правду!
     - А что тебе Богун сделал? - спросил Хмельницкий.
     Щеки поручика вспыхнули еще  ярче.  Он  не  мог решиться рассказать о
княжне  полупьяному  гетману,   боясь   услышать  от   него   какое-нибудь
непростительное оскорбленье.
     Его выручил Кисель.
     - Это  дело  серьезное,  -  молвил  он,  -  мне  рассказывал каштелян
Бжозовский. Богун у этого рыцаря невесту умыкнул и неведомо где спрятал.
     - Так ищи ее, - сказал Хмельницкий.
     - Я искал на Днестре,  где она укрыта,  но не смог найт