ьницкий
умышленно отвел  им  жилье  в  разных  концах города,  чтобы  труднее было
сходиться вместе и совещаться.
     Воевода  Кисель,  усталый,  измученный,  едва  держащийся  на  ногах,
немедля лег в  постель и до следующего дня никого к себе не впускал,  лишь
назавтра в полдень велел позвать Скшетуского.
     - Что же ты натворил,  сударь! - сказал он ему. - Экий выкинул номер!
Свою и нашу жизнь в опасность поставил.
     - Mea culpa*,  ясновельможный воевода!  -  ответил рыцарь.  - Но меня
безумие охватило:  лучше,  подумал,  сто раз погибнуть,  нежели глядеть на
такое.
     _______________
          * Моя вина (лат.).

     - Хмельницкий разгадал твои мысли. Я едва efferatum bestiam* утишил и
поступку твоему дал объясненье.  Но он нынче должен у меня быть и,  верно,
тебя самого спросит. Скажешь ему, что увел солдат по моему приказанью.
     _______________
          * дикого зверя (лат.).

     - С сегодняшнего дня Брышовский принимает команду - ему полегчало.
     - Оно и к лучшему,  у вашей милости для нынешних времен нрав чересчур
гордый.  Трудно  нам  за  что-либо,  кроме  как  за  неосторожность,  тебя
порицать, сразу видно, молод ты и боли душевной переносить не умеешь.
     - К  боли я  привык,  ясновельможный воевода,  а вот позор сносить не
умею.
     Кисель  тихо  застонал,  как  человек,  которого ударили по  больному
месту, но потом улыбнулся смиренно и печально и молвил:
     - Подобные слова мне  теперь не  привыкать выслушивать,  это прежде я
всякий раз горькими слезами обливался, а нынче уж и слез не стало.
     Жалость переполнила сердце Скшетуского:  тяжко было смотреть на этого
старца с лицом мученика, которому выпало на закате дней страдать вдвойне -
душою и телом.
     - Ясновельможный воевода! - сказал рыцарь. - Господь мне свидетель: я
лишь  об  одном думал -  о  страшных временах,  когда сенаторы и  коронные
сановники  вынуждены  бить   челом   сброду,   который   единственно  кола
заслуживает за свои преступленья.
     - Да благословит тебя бог:  ты молод и честен и,  знаю,  не из дурных
намерений  поступил так.  Но то же,  что я от тебя услышал,  говорит князь
твой, а за ним войско, шляхта, сеймы, половина Речи Посполитой - и все это
бремя презрения, вся ненависть на меня обрушивается.
     - Всяк служит отчизне,  как  может,  пусть всевышний судит каждого за
его деянья,  что же касается князя Иеремии,  он ради отечества не щадит ни
достояния, ни здоровья.
     - И славой овеян, и купается в лучах этой славы, - отвечал воевода. -
А что ожидает меня? Ты верно сказал: пусть бог судит нас за наши деянья, и
да  пошлет он хотя б  после смерти покой тем,  кто при жизни страдал сверх
меры.
     Скшетуский молчал,  а Кисель поднял очи горе в бессловной молитве,  а
потом сказал так:
     - Я  русин,  кость от  кости и  плоть от плоти своего народа.  Князья
Святольдичи в здешней земле лежат.  Я любил и землю эту,  и божий люд, что
грудью ее вскормлен.  Видел я, какие обиды соседи чинили друг другу, видел
как  дикие  бесчинства  запорожцев,  так  и  нетерпимую гордыню  тех,  кто
воинственный этот  народ захотел привязать к  земле...  Что  же  надлежало
делать мне, русину и притом сенатору и верному сыну Речи Посполитой? Вот я
и пристал к тем,  которые говорили: "Pax vobiscum"* - ибо так повелели мне
кровь и сердце,  ибо меж ними был покойный король,  отец наш, и канцлер, и
примас,  и многие-многие другие; а еще видел я, что раздоры равно гибельны
для обеих сторон.  Хотелось до конца дней,  до последнего вздоха трудиться
во  имя  согласья -  когда же  полилась кровь,  я  подумал про себя:  буду
ангелом-миротворцем. И встал на путь сей, и шел по нему, и продолжаю идти,
невзирая на боль,  позор и муки,  несмотря на сомненья, которые всяких мук
страшнее. Видит бог, теперь я и сам не знаю, ваш ли князь слишком рано меч
поднял или я опоздал с оливковой ветвью,  но зато понимаю:  напрасны труды
мои,  сил не хватает,  тщетно бьюсь седой головой о стену. Что вижу я пред
собою,  сходя в могилу?  Только мрак и гибель, о милосердый боже, всеобщую
гибель!
     _______________
          * Мир вам! (лат.)

     - Господь ниспошлет спасенье.
     - О,  да  подарит он  меня  перед  смертью такою  надеждой,  чтобы не
умирать в  отчаянье!..  Я  еще за  все страдания его поблагодарю,  за  тот
крест, который несу, за то, что чернь требует мою голову, а на сеймах меня
изменником называют, за мое разорение, за покрывший меня позор, за горькую
ту награду, что я от обеих сторон получаю!
     Умолкнув,  воевода воздел исхудалые руки к небу, и две крупные слезы,
быть может последние в жизни, скатились из его очей.
     Скшетуский,  не  в  силах сдержаться,  упал перед воеводой на колени,
схватил его руку и прерывающимся от глубокого волнения голосом молвил:
     - Я солдат и иной избрал путь, но пред заслугами твоими и страданиями
низко склоняю голову.
     С  этими  словами шляхтич и  соратник Вишневецкого прильнул устами  к
руке того самого русина, которого несколько месяцев назад вместе с другими
называл изменником.
     А Кисель положил ладони ему на голову.
     - Сын мой,  -  тихо проговорил он, - да пошлет тебе господь утешение,
да направит он тебя и благословит, как я благословляю.


                                  * * *

     Переговоры,  не успев толком начаться,  в  тот же день зашли в тупик.
Хмельницкий приехал на  обед  к  воеводе довольно поздно и  в  прескверном
настроении. Первым делом он заявил, что все сказанн