| |
Но не успел он договорить, Федор Вишняк, черкасский полковник,
откинувшись назад, замахнулся булавой, метя кармелиту в затылок; по
счастью, он не дотянулся, поскольку их разделяло четверо других
сотрапезников, а только крикнул:
- М о в ч и, п о п е! Н е т в о є д i л о б р е х н ю м е н i
з а д а в а т и! Х о д и - н о н а д в i р, н а в ч у я т е б е
п у л к о в н и к i в з а п о р о з ь к и х ш а н у в а т и!
Его кинулись унимать, но не сумели, и полковник был вышвырнут за
порог.
- Когда же ты, любезный гетман, комиссию собрать желаешь? - спросил
Кисель, стремясь дать иной оборот беседе.
К несчастью, и гетман уже захмелел изрядно, поэтому ответ его был
скор и язвителен.
- Завтра судить-рядить будем, нынче я пьяный! Заладили про свою
комиссию, поесть не дадут спокойно! Надоело, хватит! Быть войне! - И
гетман грохнул кулаком по столу, отчего подпрыгнули кувшины и блюда. - И
четырех недель не пройдет, я вас всех согну в бараний рог, ногами истопчу,
турецкому султану продам. Король на то и король, чтоб рубить головы
шляхте, князьям да магнатам! С о г р i ш и князь, у р е з а т ь ему шею;
с о г р i ш и казак, у р е з а т ь шею! Вы мне шведами грозите, только и
шведы меня не з д е р ж у т ь. Тугай-бей - брат мой, друг сердечный,
единственный на свете сокол - что ни захочу, все тот же час сделает, а его
гнездовье близко.
В эту минуту с Хмельницким, как это с пьяными бывает, произошла
стремительная перемена: гнев уступил место умилению, даже голос задрожал
от слез при сладостном упоминании о Тугай-бее.
- Вам охота, чтобы я на татар и турок саблю поднял, - не дождетесь!
На вас я с добрыми другами своими пойду. Уже полки оповещены, молодцам
велено лошадей кормить да в путь собираться без возов, без пушек - это
добро у ляхов найдется. Кто из казаков возьмет телегу, тому прикажу шею
у р е з а т ь, и сам кареты брать не стану, разве что мешки прихвачу да
торбы - до самой Вислы дойду и скажу: "С и д i т ь i м о в ч i т ь,
л я х и!" А будете с того берега голос подавать, и туда доберусь.
Опостылели вы со своими драгунами, хватит на нашей шее сидеть, кровопийцы,
одною неправдой живущие!
Тут он вскочил со скамьи, стал волосы рвать и ногами топать, крича,
что война беспременно будет, потому как ему наперед уже грехи отпущены и
дадено благословенье, и нечего собирать комиссию - он даже на перемирие не
согласен.
Наконец, видя испуг комиссаров и смекнув, что, если они сейчас уедут,
война начнется зимой, то есть в такую пору, когда и не окопаться, а казаки
худо бьются в открытом поле, поостыл и снова уселся на скамью, уронив
голову на грудь, упершись руками в колени и хрипло дыша. Потом схватил
полную чарку и крикнул:
- Здоровье его величества короля!
- Н а с л а в у i з д о р о в' я! - повторили полковники.
- Не печалься, Кисель, - сказал гетман, - не принимай моих слов
близко к сердцу - пьян я. В о р о ж и х и мне напророчили, что войны не
миновать, - но я погожу до первой травы, а там пусть будет комиссия, тогда
и пленников отпущу на свободу. Я слыхал, ты болен: давай за твое здоровье
выпьем.
- Благодарствую, гетман запорожский, - сказал Кисель.
- Ты мой гость, я об этом помню.
И снова Хмельницкий на короткое время расчувствовался и, положа руки
воеводе на плечи, приблизил к его бледным запавшим щекам свое широкое
багровое лицо.
За ним и полковники стали подходить и по-приятельски пожимать
комиссарам руки, хлопать их по плечам, повторяя вслед за гетманом: "До
первой травы!" Комиссары сидели как на угольях. Дыхание мужиков, пропахшее
горелкой, обдавало лица высокородных шляхтичей, для которых пожатия потных
этих рук были невыносны так же, как и оскорбленья. Проявления грубого
дружелюбия перемежались угрозами. Одни кричали воеводе: "М и л я х i в
х о ч е м о р i з а т и, а т и н а ш а л ю д и н а!", другие говорили:
"Что, паны! Раньше били нас, а теперь милости запросили? Погибель вам,
белоручкам!" Атаман Вовк, бывший мельником в Нестерваре, кричал: "Я князя
Четвертинского, м о г о п а н а, з а р i з а в!" "Выдайте нам Ярему, -
орал, пошатываясь, Яшевский, - и мы вас живыми отпустим!"
В комнате стало невыносимо жарко и душно, стол, заваленный объедками
мяса, хлебными корками, залитый водкой и медом, являл собой омерзительную
картину. Наконец вошли в о р о ж и х и, то есть вещуньи, с которыми
гетман имел обыкновение пить до поздней ночи, слушая предсказанья:
страшные, сморщенные желтые старухи и молодицы в соку - преудивительные
созданья, умеющие ворожить на воске, на пшеничных зернах, на огне и
водяной кипени, на дне бутылки и человечьем жире. Вскоре полковники стали
пересмеиваться и забавляться с теми из них, кто был помоложе. Кисель едва
чувств не лишился.
- Спасибо тебе, гетман, за угощенье, и прощай, - произнес он слабым
голосом.
- Завтра я к тебе приеду обедать, - ответил Хмельницкий, - а теперь
ступайте. Донец с молодцами проводят вас до дому, чтобы чернь какой шутки
не сыграла.
Комиссары поклонились и вышли. Донец с молодцами и вправду уже ждал
их перед палатами.
- Боже! Боже! Боже! - тихо прошептал Кисель, пряча лицо в ладони.
Все в молчании двинулись к квартирам комиссаров.
Но оказалось, что разместили их друг от друга неблизко. Хме
|
|
