вы нам с его величеством не
будете во всем послушны.
     Последние  слова  Хмельницкий произнес  угрожающе,  повысив  голос  и
насупив  бровь,  словно  вскипая гневом,  а  комиссары оцепенели от  столь
неожиданного поворота ответной речи. Кисель же молвил:
     - Король, любезный гетман, повелевает тебе прекратить кровопролитие и
начать с нами переговоры.
     - Кровь не я проливаю,  а литовское войско, - резко ответил гетман. -
По слухам,  Радзивилл города мои вырезал, Мозырь и Туров; подтвердится это
- конец вашим пленным: всем, даже знати, прикажу снести головы, и немедля.
Переговоров не будет. Не время сейчас для комиссий: войско мое не в полном
сборе,  и  полковники не все здесь,  многие на зимовниках,  а  без них я и
начинать не  стану.  Нечего,  однако,  на  морозе лясы точить.  Что с  вас
причиталось -  получено;  все видели,  что отныне я гетман по королевскому
произволению,  а теперь пойдемте ко мне,  выпьем по чарке да пообедаем,  я
уже проголодался.
     С  этими словами Хмельницкий направился к  своим палатам,  а  за  ним
полковники и  комиссары.  В  большом срединном покое  стоял накрытый стол,
ломившийся под  тяжестью  награбленного серебра,  среди  которого  воевода
Кисель,  верно,  мог бы отыскать и свое, вывезенное прошлым летом из Гущи.
На  блюдах горою навалена была  свинина,  говядина и  татарский плов,  вся
комната  пропиталась  запахом  просяной  водки,   разлитой  по  серебряным
кувшинам. Хмельницкий сел за стол, усадив по правую от себя руку Киселя, а
по левую каштеляна Бжозовского, и сказал, ткнув пальцем в горелку:
     - В Варшаве говорят, я ляшскую кровь пью, а у меня ее псы лакают, мне
вкусней  г о р i л к а.
     Полковники расхохотались - от смеха их задрожали стены.
     Такую пилюлю преподнес комиссарам вместо закуски гетман,  а  те молча
ее проглотили, дабы - как писал подкоморий львовский - "не дразнить дикого
зверя".
     Лишь пот обильно оросил бледное чело воеводы.
     Трапеза началась. Полковники руками брали с блюд куски мяса, Киселю и
Бжозовскому накладывал  в  тарелки  сам  гетман.  Начало  обеда  прошло  в
молчанье:  каждый  спешил утолить голод.  Тишину нарушали лишь  чавканье и
хруст костей,  да горелка с  бульканьем лилась в глотки;  порой кто-нибудь
ронял  словцо,  остававшееся  без  ответа.  Наконец  Хмельницкий,  поев  и
опрокинув несколько чарок  просянки,  первым вдруг  обратился к  воеводе с
вопросом:
     - Кто у вас командует конвоем?
     Тревога изобразилась на лице воеводы.
     - Скшетуский, достойный кавалер! - ответил он.
     - Я  й о г о  знаю,  - сказал Хмельницкий.  - Чего это он не  захотел
глядеть, как вы мне дары вручите?
     - Такой ему был дан приказ:  он не в  свиту к  нам,  а  для охраненья
приставлен.
     - А приказ кто дал?
     - Я,  -  ответил Кисель,  -  не прилично,  показалось мне,  чтобы при
вручении даров у нас с тобой над душой драгуны стояли.
     - А я другое подумал, зная, сколь горд нравом сей воин.
     Тут в разговор вмешался Яшевский.
     - Мы  теперь  драгун  не   б о и м о,  -  сказал он.  - Это в прежние
времена в них была ляшская сила,  но мы уже под Пилявцами уразумели: не те
ныне ляхи, что бивали когда-то турок, татар и немцев...
     - Не Замойские,  Жолкевские,  Ходкевичи, Хмелецкие и Конецпольские, -
перебил  его  Хмельницкий,  -  а сплошь Трусевичи да Зайцевские,  д i т и,
закованные в железо.  Едва нас завидели,  в штаны  наложили  со  страху  и
бежать, хоть татар и было-то поначалу тыщи три, не больше...
     Комиссары молчали, только кусок никому уже не шел в горло.
     - Ешьте и пейте,  прошу покорнейше,  -  сказал Хмельницкий, - не то я
подумаю, наша простая казацкая пища в ваших господских глотках застревает.
     - Ежели у них глотки тесноваты,  можно и поширше сделать!  - закричал
Дедяла.
     Полковники,  успевшие уже  крепко захмелеть,  разразились смехом,  но
гетман кинул грозный взгляд, и снова стало тихо.
     Кисель,  не первый уже день хворавший, сделался бледен как полотно, а
Бжозовский побагровел так, что казалось, его вот-вот хватит удар.
     В конце концов он не выдержал и рыкнул:
     - Мы что, обедать сюда пришли или выслушивать поношенья?
     На что Хмельницкий ответил:
     - Вы на переговоры приехали, а тем часом литовское войско города наши
предает  огню.   Мозырь  и   Туров  мои  повырезали  -   если  будет  тому
подтвержденье,  я  четырем сотням пленников головы на ваших глазах прикажу
срубить.
     Бжозовский  сдержал  закипавшую  в   крови  ярость.   Поистине  жизнь
пленников зависела от настроения гетмана -  стоит ему бровью повести, и им
конец -  значит,  надо сносить все  оскорбленья,  да  еще смягчать вспышки
гнева, дабы привести его ad mitiorem et saniorem mentem*.
     _______________
          * к большей кротости и здравомыслию (лат.).

     В таком духе и заговорил тихим голосом кармелит Лентовский, по натуре
своей человек мягкий и боязливый:
     - Бог  даст,  оные  вести  из  Литвы насчет Мозыря и  Турова окажутся
неверны.