вы и
знамени,  пешком идешь  вымаливать ее  у  мужицкого вождя  от  имени  Речи
Посполитой,  ты,  сенатор и  воевода..."  И разрывалась душа брусиловского
магната,  и чувствовал он себя презреннее червя, ничтожнее праха, а в ушах
его звенели слова Иеремии:  "Лучше совсем не жить, нежели жить у холопов и
басурман в  неволе".  Что он,  Кисель,  в  сравнении с  лубненским князем,
который являлся мятежникам не иначе,  как в образе Юпитера,  с насупленным
челом,  в огне войны и пороховом дыму, овеянный запахом серы? Что? Тяжесть
этих  мыслей  сломила дух  воеводы,  улыбка навсегда исчезла с  его  лица,
радость навек покинула сердце;  он  стократ предпочел бы  умереть,  нежели
сделать еще шаг вперед,  и все-таки шел:  его толкало все его прошлое, все
труды, потраченные усилья, вся неумолимая логика его былых деяний...
     Хмельницкий ждал его, подбоченясь, хмуря брови и выпятив губы.
     Наконец шествие приблизилось.  Кисель,  выступив вперед,  сделал  еще
несколько шагов к самому возвышенью. Довбыши перестали барабанить, умолкли
трубы  -  и  великая  тишина  слетела на  толпу,  лишь  на  морозном ветру
шелестело алое знамя, несомое Кульчинским.
     Внезапно  тишину  разорвал чей-то  властный голос,  с  непередаваемой
силой отчаянья,  невзирая ни  на  что и  ни на кого,  коротко и  отчетливо
приказавший:
     - Драгуны, кругом! За мной!
     То был голос Скшетуского.
     Все  головы  повернулись  в  его  сторону.   Сам  Хмельницкий  слегка
привстал,  дабы видеть,  что  происходит.  У  комиссаров с  лица отхлынула
кровь.  Скшетуский стоял в стременах,  прямой,  бледный, с горящим взором,
держа в  руках обнаженную саблю;  полуобернувшись к драгунам,  он громовым
голосом повторил приказанье:
     - За мной!
     В тишине громко зацокали по чисто выметенной промерзлой улице копыта.
Вымуштрованные драгуны поворотили на месте лошадей,  и весь отряд во главе
с  поручиком по данному им знаку неспешно двинулся обратно к  комиссарским
квартирам.
     Удивление и  растерянность выразились на  лицах у  всех,  не исключая
Хмельницкого,   ибо  нечто  необычайное  было  в  голосе  поручика  и  его
движеньях;  никто,  впрочем,  не  знал толком,  не составляет ли внезапный
отъезд  эскорта части  торжественного церемониала.  Один  лишь  Кисель все
понял, и, главное, понял он, что и переговоры, и жизнь комиссаров вместе с
эскортом в ту минуту висели на волоске;  потому,  чтобы не дать опомниться
Хмельницкому, он вступил на возвышение и обратился к нему с речью.
     Начал  он  с  того,  что  сообщил  об  изъявлении королевской милости
Хмельницкому и  всему Запорожью,  но  неожиданно речь  его  прервало новое
происшествие,  имевшее лишь  ту  добрую сторону,  что  совершенно отвлекло
вниманье  от   предыдущего.   Старый  полковник  Дедяла,   стоявший  возле
Хмельницкого, потрясая булавой, кинулся к воеводе, крича:
     - Ты что плетешь,  Кисель!  Король королем,  а сколько вы,  королята,
князья,  шляхта,  бед натворили!  И ты,  Кисель,  хоть одной с нами крови,
отщепился от  нас,  с  ляхами  связался.  Не  хотим  больше  слушать  твою
болтовню, чего надо, мы и сами добудем саблей.
     Воевода с негодованием обратил свой взор на Хмельницкого.
     - Что ж это ты, гетман, полковников своих распустил?
     - Замолчи, Дедяла! - крикнул гетман.
     - Молчи,  молчи!  Набрался  с  утра  пораньше!  -  подхватили  другие
полковники. - Пошел прочь, пока не выгнали в шею!
     Дедяла  не  унимался;  тогда  его  и  впрямь  схватили за  шиворот  и
вытолкали за пределы круга.
     Воевода  продолжил гладкую  свою  речь,  тщательно выбирая слова;  он
хотел   показать  Хмельницкому,   сколь  значительно  происходящее:   ведь
присланные ему дары -  не что иное,  как знак законной власти,  которой до
сих пор гетман пользовался самочинно. Король, имея право карать, соизволил
простить его в награду за послушанье,  проявленное под Замостьем, и потому
еще, что прежние преступленья совершены были до его восшествия на престол.
Так что Хмельницкому,  имеющему на совести столько грехов,  ныне надлежало
бы  выказать  благодарность за  ласку  и  снисхожденье,  воспрепятствовать
кровопролитию, унять черный люд и начать с комиссарами переговоры.
     Хмельницкий принял в молчании булаву и знамя, которое тотчас приказал
над собой развернуть.  Толпа при виде этого радостно взвыла - на несколько
минут все потонуло в шуме.
     Тень удовлетворения скользнула по  лицу гетмана;  выждав немного,  он
так ответил:
     - За  великую  милость,  каковой  его  королевское  величество  через
посредство ваше  меня  подарил,  власть над  войском отдав  и  прошлые мои
простив преступленья,  смиренно благодарю. Я всегда говорил, что король со
мною  против  вас,   лукавых  вельмож  и   магнатов,   и   наилучшее  сему
доказательство -  его снисходительность к  тому,  что я головы ваши рубил;
знайте ж:  я  и впредь их рубить стану,  ежел