Твое счастье,  что мы
давние знакомцы и пили вместе,  не то б я тебя этим вот буздыганом на снег
уложил немедля.
     Скшетуский посмотрел на  него удивленно,  но,  будучи сам на  решения
скор, стиснул в руке булаву.
     - Ты в своем уме?
     - Я-то в  своем и  пугать тебя не намерен,  но такой был отдан Хмелем
приказ:  кто б из ваших,  пусть комиссар даже, о чем ни спросил, - убивать
на месте.  Я не исполню приказа,  другой исполнит, потому и предупреждаю -
из доброго к тебе расположенья.
     - Так у меня же интерес приватный.
     - Все едино. Хмель нам, полковникам, наказал и другим велел передать:
"Убивать всякого -  хоть о  дровах,  хоть о  навозе спросят".  Так и скажи
своим.
     - Спасибо за добрый совет, - ответил Скшетуский.
     - Это я только тебя предостерег,  а любого другого ляха уложил бы без
слова.
     Они замолчали.  Поезд уже достиг городских ворот.  По  обеим сторонам
дороги  и  на  улицах  толпилась чернь  и  вооруженные казаки,  которые  в
присутствии Хмельницкого не  смели  обрушить  на  сани  проклятья и  комья
снега,  а  лишь  провожали комиссаров угрюмыми взорами,  сжимая кулаки или
рукояти сабель.
     Скшетуский,  выстроив драгун по  четверо,  с  гордо вскинутой головою
спокойно ехал по  широкой улице,  не  обращая никакого внимания на грозные
взгляды толпившегося вокруг люда,  и  лишь думал,  сколько ему потребуется
самоотречения,   выдержки  и  христианского  всетерпенья,   дабы  свершить
задуманное и  не  потонуть с  первых же  шагов в  этом  океане ненависти и
злобы.


                               Глава XVIII

     На следующий день комиссары долгий держали совет:  сразу  ли  вручить
Хмельницкому  королевские  дары  или  обождать,  пока он не проявит больше
смирения и хоть  каплю  раскаянья?  В  конце  концов  решили  пронять  его
человечностью  и  монаршьим  великодушием  и оповестили о вручении даров -
торжественная церемония состоялась назавтра.  С утра трезвонили колокола и
гремели  пушки.  Хмельницкий  ожидал  комиссаров  перед  своими палатами в
окружении полковников, казацкой верхушки и несчетной толпы простых казаков
и черни: ему хотелось, чтобы весь народ знал, какой чести его удостоил сам
король.  Он сидел на возвышении под значком и бунчуком,  среди  послов  из
соседних  земель,  в  отороченной  собольим мехом красной парчовой епанче,
подбоченясь,  поставя ноги на бархатную с  золотой  бахромой  подушку.  По
толпе  то  и  дело  пробегал  восхищенный,  подобострастный шепот:  чернь,
превыше всего ценящая силу,  видела в своем предводителе  воплощенье  этой
силы.  Только  таким  воображению простого люда мог рисоваться непобедимый
народный герой,  громивший гетманов, магнатов, шляхту и вообще  л я х i в,
которые до той поры были овеяны легендой непобедимости. Хмельницкий за год
войны  несколько  постарел,  но  не  согнулся  -  в  могучих  его   плечах
по-прежнему  ощущалась сила,  способная крушить государства и создавать на
их месте новые;  широкое лицо,  покрасневшее от  злоупотребления  крепкими
напитками,   выражало   твердую   волю,  необузданную  гордыню  и  дерзкую
самоуверенность,  подогреваемую успехами в  ратном  деле.  Ярость  и  гнев
дремали в складках его лица, и легко представлялось: вот они пробуждаются,
и народ под их грозным дыханием склоняется,  словно лес в бурю.  Из  глаз,
очерченных красной обводкой,  уже стреляло нетерпенье, - комиссары мешкали
явиться с дарами!  - а из ноздрей на морозе валил  клубами  пар,  как  два
дымных  столба  из  ноздрей  Люцифера;  так  и  сидел гетман в исторгнутом
собственными легкими тумане,  багроволицый,  сумрачный, надменный, рядом с
послами, среди полковников, в окружении океана черни.
     Наконец  показался комиссарский поезд.  Впереди  довбыши  колотили  в
литавры и  трубачи,  раздувая щеки,  трубили в  трубы;  жалобные протяжные
звуки издавали их инструменты:  казалось, это хоронят величие и славу Речи
Посполитой.  За  музыкантами ловчий  Кшетовский нес  булаву  на  бархатной
подушке,  а  Кульчинский,  киевский скарбничий,  -  алое  знамя с  орлом и
надписью;  далее в одиночестве шел Кисель,  высокий,  худой, с достигающей
груди белой бородою;  на благородном его лице было страдание,  а  в душе -
бесконечная  боль.  Прочие  комиссары  следовали  в  нескольких  шагах  за
воеводой; замыкали шествие драгуны Брышовского во главе со Скшетуским.
     Кисель шел медленно:  в ту минуту ему явственно представилось, как за
драными лохмотьями переговоров, за видимостью монаршьей милости и прощения
совсем  иная,  обнаженная,  позорная проглядывает правда,  которую  слепой
узрит,  глухой услышит,  ибо  она  вопиет:  "Не  милость дарить идешь  ты,
Кисель,  а  милости просить смиренно;  купить ее  надеешься ценой бул