не,  господом,  а  не
господином данной,  когда из-за порогов Сечь призывала его:  "Брось пана и
иди на волю!", когда жестокий татарин учил его воевать, приучал взор его к
пожарам  и  крови,  а руку - к оружью?!  Не лучше ли было разбойничать под
началом Хмеля и  п а н i в  р i з а т и,  нежели ломать перед подстаростой
шапку?..
     А еще народ шел к Хмелю потому,  что кто не шел, тот попадал в полон.
В Стамбуле за десять стрел давали невольника, за лук, закаленный в огне, -
троих,  столь великое множество ясырей было. Поэтому у черни не оставалось
выбора - и лишь странная с тех времен сохранилась песня, которую долго еще
распевали по хатам из поколения в поколение, странная песня об этом вожде,
прозванном Моисеем:  "О й,  щ о б  т о г о  Х м i л я  п е р ш а   к у л я
н е  м и н у л а!"
     Исчезали с  лица земли местечки,  города и  веси,  страна обезлюдела,
превратилась в руины, в сплошную рану, которую не могли заживить столетья,
но  оный вождь и  гетман этого не видел либо не хотел видеть -  он никогда
ничего не замечал дальше своей особы,  -  и  крепнул,  и  кормился огнем и
кровью,  и,  снедаемый  чудовищным  самолюбьем,  губил  собственный народ,
собственную страну;  и  вот  теперь  ввозил  комиссаров  в  Переяслав  под
колокольный звон и гром орудий, как удельный владыка, господарь, князь.
     Понурив головы,  ехали в  логово льва  комиссары,  и  последние искры
надежды гасли в  их  сердцах,  а  тем временем Скшетуский,  следовавший за
вторым  рядом  саней,   неотрывно  разглядывал  полковников,  прибывших  с
Хмельницким,  думая увидеть среди них Богуна.  После бесплодных поисков на
берегах  Днестра,  закончившихся  за  Ягорлыком,  в  душе  пана  Яна,  как
единственное и  последнее средство,  созрело  намерение отыскать Богуна  и
вызвать его на смертный поединок.  Бедный наш рыцарь понимал, конечно, что
в  этом пекле Богун может зарубить его без всякого боя или отдать татарам,
но  он  лучшего был  об  атамане мнения:  зная его мужество и  безудержную
отвагу,  Скшетуский почти не сомневался,  что, поставленный перед выбором,
Богун не откажется от поединка.  И потому вынашивал в своей исстрадавшейся
душе целый план, как свяжет атамана клятвой, чтобы в случае смерти его тот
отпустил Елену. О себе Скшетуский уже не заботился: предполагая, что казак
в  ответ ему скажет:  "А коли я  погибну,  пусть она ни моей,  ни твоей не
будет",  -  он готов был и на это согласиться и в свой черед дать такую же
клятву,  лишь бы вырвать ее из вражьих рук.  Пусть она до конца дней своих
обретет покой в монастырских стенах...  Он тоже сперва на бранном поле,  а
затем,   если  не  приведется  погибнуть,   в  монастырской  келье  поищет
успокоенья,  как искали его в  те  времена все скорбящие души.  Путь такой
казался Скшетускому прямым и  ясным,  а после того,  как под Замостьем ему
однажды подсказали мысль о  поединке с атаманом,  после того,  как розыски
княжны в приднестровских болотах закончились неудачей,  - то и единственно
возможным. С этой целью, не останавливаясь на отдых, он поспешил с берегов
Днестра вдогонку за  посольством,  надеясь либо в  окружении Хмельницкого,
либо в  Киеве найти соперника,  тем более что,  по  словам Заглобы,  Богун
намеревался ехать в Киев, венчаться там при трехстах свечах.
     Однако  тщетно теперь Скшетуский высматривал его  между  полковников.
Зато  он  увидел  немалое  число  иных,  еще  с  прошлых,  мирных,  времен
знакомцев:  Дедялу,  которого встречал в Чигирине, Яшевского, приезжавшего
из  Сечи  послом  к  князю,   Яроша,   бывшего  сотника  Иеремии,   Грушу,
Наоколопальца и многих других, и решил у них разузнать, что удастся.
     - Узнаешь старых знакомых? - спросил он, подъезжая к Яшевскому.
     - Я тебя в  Лубнах  видел,  ты  князя  Яремы   л и ц а р,  -  ответил
полковник. - Вместе, помнится, пили-гуляли. Что князь твой?
     - Здравствует, спасибо.
     - Это покуда весна не настала.  Они еще не встречались с Хмельницким,
а встретятся - одному живым не уйти.
     - Как будет угодно господу богу.
     - Ну,  нашего  б а т ь к а  господь  не  оставит.  Не  бывать  больше
твоему князю на татарском берегу у себя в Заднепровье. У Хмеля б а г а т о
м о л о д ц i в,  а  у  Яремы  что?  Добрый  он   ж о л н i р,  но  и  наш
б а т ь к о  не хуже. А ты что, больше у князя не служишь?
     - Я с комиссарами еду.
     - Что ж, рад старого знакомца видеть.
     - Коли рад, окажи мне услугу, век буду тебе благодарен.
     - Какую услугу?
     - Скажи  мне,   где  Богун,  знаменитый  тот  атаман,  что  прежде  в
переяславском полку служил, а ныне среди вас высшее званье иметь должен?
     - Замолчи!  -  с угрозой вскричал Яшевский.  -