| |
ет, что в Киев
ехать он не желает, а ждет воеводу и комиссаров в Переяславе.
Злосчастные посланцы воспряли духом, полагая, что настал конец их
мученьям. Переправившись через Днепр в Триполье, они остановились на
ночлег в Воронкове, откуда всего шесть миль было до Переяслава. Навстречу
им на полмили выехал Хмельницкий, как бы тем самым оказывая честь
королевскому посольству. Но сколь же он переменился с той поры, когда
старался выглядеть несправедливо обиженным, "quantum mutatus ab illo"*,
как писал воевода Кисель.
_______________
* "сколь же он отличается от того, каким был" (лат.). -
Вергилий.
Хмельницкий появился в сопровождении полусотни всадников, с
полковниками, есаулами и военным оркестром, словно удельный князь - со
значком, с бунчуком и алым стягом. Комиссарский поезд тотчас остановился,
он же, подскакав к передним саням, в которых сидел воевода, долго глядел в
лицо почтенному старцу, а потом, слегка приподняв шапку, промолвил:
- Поклон вам, п а н о в е комиссары, и тебе, воевода. Раньше бы надо
начинать со мной переговоры, покуда я поплоше был и силы своей не ведал,
но коли король вас д о м е н е п р и с л а в, от души рад принять вас
на своих землях.
- Привет тебе, гетман! - ответил Кисель. - Его величество король
послал нас монаршье благоволение тебе засвидетельствовать и установить
справедливость.
- За благоволение монаршье спасибо, а справедливость я уже самолично
вот этим, - тут он хлопнул рукой по сабле, - установил, не пощадив животов
ваших, и впредь так поступать стану, ежели по-моему делать не будете.
- Нелюбезно ты нас, гетман запорожский, принимаешь, нас, посланников
королевских.
- Н е б у д у г о в о р и т и н а м о р о з i, найдется еще для
этого время, - резко ответил Хмельницкий. - Пусти меня, Кисель, в свои
сани, я желаю честь оказать посольству - поеду вместе с вами.
С этими словами он спешился и подошел к саням. Кисель подвинулся
вправо, освобождая место по левую от себя руку.
Увидев это, Хмельницкий нахмурился и крикнул:
- По правую руку меня сажай!
- Я сенатор Речи Посполитой!
- А что мне сенатор! Потоцкий вон первый сенатор и коронный гетман, а
у меня в лыках сейчас вместе с иными: захочу, завтра же на кол посажен
будет.
Краска выступила на бледных щеках Киселя.
- Я здесь особу короля представляю!
Хмельницкий еще пуще нахмурился, но сдержал себя и сел слева,
бормоча:
- Н а й к о р о л ь б у д е у В а р ш а в i, а я н а Р у с и.
Мало еще, вижу, вам от меня досталось.
Кисель ничего не ответил, лишь возвел очи к небу. Он предчувствовал,
что его ожидает, и справедливо подумал в тот миг, что если путь к
Хмельницкому можно назвать Голгофой, то переговоры с ним - крестная мука.
Поезд двинулся в город, где палили из двух десятков пушек и звонили
во все колокола. Хмельницкий, словно опасаясь, как бы комиссары не сочли
это знаком особой для себя чести, сказал воеводе:
- Я не только вас, а и других послов, коих ко мне шлют, так принимаю.
Хмельницкий говорил правду: действительно, к нему, точно к удельному
князю, уже посылали посольства. Возвращаясь из Замостья под впечатлением
выборов, удрученный известиями о поражениях, нанесенных литовским войском,
гетман куда как скромнее о себе мыслил, но, когда Киев вышел навстречу ему
со знаменами и огнями, когда академия приветствовала его словами: "Tamquam
Moisem, servatorem, salvatorem, liberatorem populi de sevitute lechica et
bono omine Bohdan"* - богоданный, когда, наконец, его назвали
"illustrissimus princeps"**? - тогда по словам современников, "возгордился
сим зверь дикий". Силу свою почувствовал и твердую почву под ногами, чего
ранее ему недоставало.
_______________
* Подобный Моисею, спаситель, избавитель, освободитель народа из
рабства ляшского, в добрый знак названный Богданом (лат.).
** наиславнейший государь (лат.).
Чужеземные посольства были безмолвным признанием как его могущества,
так и независимости; неизменная дружба татар, оплачиваемая большей частью
добычи и несчастными ясырями, которых этот народный вождь разрешил брать
из числа своего народа, позволяла рассчитывать на поддержку против любых
врагов; потому-то Хмельницкий, еще под Замостьем признававший королевскую
власть и волю, ныне, обуянный гордынею, уверенный в своей силе, видя
царящий в Речи Посполитой разброд и слабость ее предводителей, готов был
поднять руку и на самого короля, теперь уже мечтая в глубине темной своей
души не о казацких вольностях, не о возврате Запорожью былых привилегий,
не о справедливости к себе, а об удельном государстве, о княжьей шапке и
скипетре.
Он чувствовал себя хозяином Украины. Запорожское казачество стояло за
него: никогда, ни под чьей властью не купалось оно в таком море крови, не
имело такой богатой добычи; дикий по натуре своей народ тянулся к нему -
ведь, когда мазовецкий или великопольский крестьянин безропотно гнул спину
под ярмом насилья, во всей Европе доставшимся в удел "потомкам Хама",
украинец вместе со степным воздухом впитывал любовь к свободе столь же
беспредельной, дикой и буйной, как самые степи. Охота была ему ходить за
господским плугом, когда его взгляд терялся в пуст
|
|
