ать,  потому на обратном пути из Каменца
я  туда заезжать не  стал и  так его и  не  увидел.  Одному богу известно,
сколько правды в том, что он мне о ней рассказывал в свое время: будто бы,
когда в  плену у Богуна сидел,  случайно подслушал,  что тот ее за Ямполем
спрятал,  а потом собирался везти венчаться в Киев.  Может, и это, как все
прочие его россказни, неправда.
     - Зачем же тогда в Киев едешь?
     Скшетуский замолчал,  какое-то  время  слышны  были  только  свист  и
завывание ветра.
     - Послушай-ка...  - сказал вдруг, хлопнув себя по лбу, ловчий, - ведь
ежели Богун не убит, ты легко к нему в лапы попасться можешь.
     - За тем и еду, чтобы его отыскать, - глухо ответил Скшетуский.
     - Как это?
     - Пусть божий суд нас рассудит.
     - Думаешь,  он  драться с  тобою станет?  Скрутит да  и  велит живота
лишить либо продаст татарам.
     - Я ж с комиссарами еду, в их свите.
     - Дай бог нам самим унести ноги, что уж там говорить о свите!
     - Кому жизнь в тягость, могила в радость.
     - Побойся бога, Ян!.. Да и не смерть страшна, все там будем. Они тебя
могут туркам продать на галеры.
     - Ужель ты думаешь, пан ловчий, мне будет хуже, чем сейчас?
     - Вижу, ты совсем отчаялся, в милосердие божие утратил веру.
     - Ошибаешься,  пан ловчий!  Я говорю,  худо мне жить на свете, потому
что так оно и  есть,  а с волей господнею я давно смирился.  Не прошу,  не
сетую,  не проклинаю,  головою о  стенку не бьюсь -  только долг свой хочу
исполнить, пока жив, пока силы хватит.
     - Но боль душевная тебя точно яд травит.
     - Господь затем ее и послал,  чтоб травила,  а когда пожелает, пошлет
исцеленье.
     - На  этот  довод  мне  возразить  нечего,   -   ответил  ловчий.   -
Единственное наше спасение во  всевышнем,  он один -  надежда наша и  всей
Речи Посполитой.  Король поехал в Ченстохову - может, вымолит что-нибудь у
пресвятой девы, а не то все погибнем.
     Воцарилась тишина,  только из-за окон доносилось протяжное драгунское
"Werdo"*.
     _______________
          * Кто идет?  - старинное восклицание  стражников;  от  немецкого
     "wer da?" - "кто там?".

     - Да-да,  - сказал, помолчав, ловчий. - Все мы уже скорее мертвы, чем
живы.  Разучились люди  в  Речи Посполитой смеяться,  стенают только,  как
сейчас в трубе ветер.  Прежде и я верил, что лучшие времена настанут, пока
в  числе послов сюда не  приехал,  но теперь вижу,  сколь надежды мои были
тщетны. Разруха, война, голод, убийства, и ничего боле... Ничего боле.
     Скшетуский молчал,  пламя горящих в очаге дров освещало его исхудалое
суровое лицо.
     Наконец он поднял голову и промолвил серьезно:
     - Бренна жизнь наша: пройдет, минует - и следа не оставит.
     - Ты говоришь, как монах, - сказал ловчий.
     Скшетуский не отвечал, только ветер еще жалобнее стонал в трубе.


                                Глава XVII

     На следующее утро комиссары, и с ними Скшетуский, покинули Новоселки,
но плачевно было дальнейшее их путешествие:  на, каждом привале, во всяком
местечке их  подстерегала смерть,  со всех сторон сыпались оскорбления,  и
были  они  горше  смерти  -  в  лице  комиссаров  оскорблялись  величие  и
могущество Речи Посполитой.  Кисель совсем расхворался,  и на ночлегах его
прямо  в  горницу из  саней вносили.  Подкоморий львовский оплакивал позор
свой  и  своей отчизны.  Капитан Брышовский тоже  занемог от  бессонницы и
неустанного напряженья -  его  место  занял  Скшетуский,  который и  повел
дальше  несчастных путников,  осыпаемых  поношениями и  угрозами  бушующей
толпы, в постоянных стычках отражая ее натиск.
     В Белгороде комиссарам снова показалось, что пришел их последний час.
Был   избит  больной  Брышовский,   убит  Гняздовский  -   лишь  появление
митрополита,   прибывшего  для  беседы  с  воеводой,   позволило  избежать
неминуемой  расправы.   В   Киев  комиссаров  пускать  не  хотели.   Князь
Четвертинский вернулся от  Хмельницкого 11  февраля,  не  получив никакого
ответа.  Комиссары не  знали,  как  быть,  куда  ехать.  Обратный путь был
отрезан:  бессчетные разбойные ватаги только и  ждали  срыва  переговоров,
чтобы  перебить  посольство.  Толпа  все  более  распоясывалась.  Драгунам
преграждали дорогу,  хватая  лошадей  за  поводья,  сани  воеводы  осыпали
камнями,  кусками льда и мерзлыми комьями снега.  В Гвоздовой Скшетуский и
Донец  в  кровопролитном бою  разогнали  толпу  в  несколько сот  человек.
Хорунжий новогрудский и Смяровский вновь отправились к Хмельницкому, чтобы
убедить  его  приехать на  переговоры в  Киев,  но  воевода почти  уже  не
надеялся,  что  комиссары доберутся туда живыми.  Тем часом в  Фастове они
вынуждены были,  сложа руки, смотреть, как толпа расправляется с пленными:
старых и  малых,  мужчин и  женщин топили в  проруби,  обливали на  морозе
водой,   кололи  вилами,   живьем  кромсали  ножами.   Такое  продолжалось
восемнадцать дней,  пока наконец Хмельницкий не прислал от