пропадал бесследно.  Послы
были  точно жалкая кучка путников,  окруженная стаей голодных волков.  Так
проходили дни и  недели,  а  на  ночлеге в  Новоселках всем и  вовсе стало
казаться,  что  пробил последний час.  Драгунский конвой и  отряд  Донца с
вечера в  самом настоящем бою  отстаивали жизнь комиссаров,  а  те,  шепча
отходную молитву,  препоручали свои  души  богу.  Кармелит Лентовский всем
поочередно отпускал прегрешенья,  а  ветер стучал в  окна,  из-за  которых
доносились жуткие вопли,  отзвуки выстрелов,  сатанинский хохот,  звяканье
кос,  возгласы: "На погибель!" и требования выдать воеводу Киселя, который
был особенно ненавистен черни.
     Страшная то  была  ночь  и  долгая,  как  всякая ночь зимою.  Воевода
Кисель,  подперев голову рукой,  несколько часов уже сидел неподвижно.  Не
смерти  боялся  он,  ибо  со  времени отъезда из  Гущи  настолько устал  и
обессилел,  так  был  бессонницею  истерзан,  что  смерть  встретил  бы  с
распростертыми объятьями,  - нет, душу его снедало беспредельное отчаянье.
Ведь не  кто иной,  как он,  чистокровный русин,  первый вызвался на  роль
миротворца в этой беспримерной войне.  Он выступал везде и всюду, в сенате
и  на сейме,  как самый ярый сторонник трактатов,  он поддерживал политику
канцлера и  примаса  и  горячее других  осуждал Иеремию,  будучи  искренне
убежден,  что действует во благо казачества и Речи Посполитой.  Всей своей
пылкой душою верил он,  что переговоры, уступки всех умиротворят, исцелят,
успокоят,  - и именно сейчас, в эту долгожданную минуту, везя Хмельницкому
булаву,  а  казачеству согласие  на  уступки,  усомнился во  всем:  увидел
явственно  тщетность своих  усилий,  узрел  под  ногами  зияющую  пустотой
бездну.
     "Неужто им  ничего,  кроме крови,  не  надо?  Неужто не нужны никакие
свободы,  кроме  свободы жечь  и  грабить?"  -  думал в  отчаянии воевода,
сдерживая разрывавшие его благородную грудь стоны.
     - Г о л о в у   К и с е л е в у!  Г о л о в у   К и с е л е в у!  Н а
п о г и б е л ь! - кричала толпа.
     Воевода  без  колебаний  принес  бы  им  в   дар  свою  всклокоченную
белоснежную голову,  если б не последние крупицы веры, что и черни этой, и
всему казачеству потребно нечто другое,  большее - а иначе не будет ни им,
ни Речи Посполитой спасенья. Да откроет им на это глаза грядущий день!
     И когда он думал так, проблеск подкрепляющей дух надежды рассеивал на
мгновенье мрак, порожденный отчаянием, и несчастный старец принимался себя
уговаривать,  что чернь - это еще не все казачество и не Хмельницкий с его
полковниками и, быть может, все-таки начнутся переговоры.
     Но  много ли от них будет проку,  пока полмиллиона мужиков не сложили
оружья?  Не растает ли согласие с первым дуновением весны, подобно снегам,
что ныне покрывают степь?..
     И в который уж раз вспоминались воеводе слова Иеремии: "Милость можно
оказать лишь побежденным",  - и мысль его снова погружалась во тьму, а под
ногами разверзалась пропасть.
     Меж  тем перевалило за  полночь.  Крики и  пальба несколько поутихли,
зато вой ветра усилился,  на дворе бушевала снежная буря,  уставшие толпы,
видно,  начали расходиться по  домам,  и  у  комиссаров немного отлегло от
сердца.
     Войцех Мясковский, львовский подкоморий, поднялся со скамьи, послушал
у окна, занесенного снегом, и молвил:
     - Видится мне, с божьей помощью еще доживем до завтра.
     - Может,  и  Хмельницкий пришлет подмогу -  с  этим охранением нам не
дойти, - заметил Смяровский.
     Зеленский, подчаший брацлавский, усмехнулся горько:
     - Кто скажет, что мы посланцы мира!
     - Случалось  мне,  и  не  раз,  посольствовать  у  татар,  -   сказал
новогрудский хорунжий, - но такого я в жизни не видывал. В нашем лице Речь
Посполитая злее унижена,  нежели под Корсунем  и  Пилявцами.  Оттого  я  и
говорю:  поехали,  милостивые  господа,  обратно,  о  переговорах нечего и
думать.
     - Поехали,  -  как  эхо повторил каштелян киевский Бжозовский.  -  Не
суждено быть миру - пусть будет война.
     Кисель поднял веки и упер остекленелый взгляд в каштеляна.
     - Желтые Воды, Корсунь, Пилявцы! - глухо проговорил старец.
     И умолк,  а за ним умолкли и остальные -  лишь Кульчинский,  киевский
скарбничий, начал громко молиться, а ловчий Кшетовский, схватясь руками за
голову, повторял:
     - Что за времена! Что за времена! Смилуйся над нами, боже.
     Вдруг  дверь  распахнулась,  и  в  горницу вошел Брышовский,  капитан
драгун епископа познанского, командовавший конвоем.
     - Ясновельможный воевода, - доложил он, - какой-то казак хочет видеть
панов комиссаров.
     - Пусть войдет, - ответил Кисель. - А чернь разошлась?
     - Ушли. К завтрему посулили вернуться.
     - Очень буйствовали?
     - Страшно как,  но Донцовы казаки положили человек пятнадцать. Завтра
обещаются нас спалить живыми.
     - Ладно, зови этого казака.
     Минуту спустя дверь отворилась,  и  на  пороге стал  высокий человек,
заросший черной бородою.
     - Ты кто таков? - спросил Кисель.
     - Ян Скшетуский, гусарский поручик князя русского воеводы.
     Каштелян Бжозовский,  Кульчинский и  ловчий  Кшетовский повскакали со
скамей.  Все  они  прошлый год  были