инулся налегке к  Соколке,  где  оба  войска встали наконец друг  против
друга.  Не  миновать было  им  сражения,  ибо  одни  не  могли уже  больше
отступать,  а  другие преследовать.  А  покуда,  как соперники,  что после
долгого  преследования должны  схватиться  врукопашную,  лежали  они,  еле
переводя дух, друг против друга - и отдыхали.
     Увидев Кмицица, гетман заключил его в объятия.
     - А я уж серчать стал, - сказал он пану Анджею, - что ты так долго не
давал о себе знать, но вижу, ты больше сделал, чем мог я надеяться, и коль
пошлет  бог  нам  победу,   не  моя,   а  твоя  это  будет  заслуга.   Как
ангел-хранитель вел ты Богуслава.
     У Кмицица зловещие огоньки сверкнули в глазах.
     - Коль я его ангел-хранитель, то должен быть и при его кончине.
     - Это уж как бог рассудит,  -  строго сказал гетман,  - а коль хочешь
ты, чтобы благословил он тебя, не личного преследуй врага, но отчизны.
     Кмициц склонился в молчании;  но незаметно было, чтобы красивые слова
гетмана  произвели на  него  впечатление.  Лицо  его  выражало  неумолимую
ненависть и казалось тем более ужасным, что за время погони оно еще больше
осунулось от  ратных трудов.  Прежде на этом лице читались только отвага и
дерзость,   теперь  оно  стало  суровым  и  непреклонным.   Нетрудно  было
догадаться,  что тот, кому этот человек в душе дал слово отомстить, должен
стеречься, будь он даже самим Радзивиллом.
     Да  он и  мстил уже страшно.  Велики были его заслуги в  этом походе.
Вырвавшись вперед,  он спутал князю все карты, внушил ему, что он окружен,
и принудил отступать.  Затем день и ночь шел впереди.  Истребляя разъезды,
не щадил пленников.  В Семятичах,  в Боцках,  в Орле и под Бельском глухой
ночью напал на весь княжеский стан.
     В Войшках, неподалеку от Заблудова, на собственной земле Радзивиллов,
как  слепой вихрь  налетел на  квартиру самого князя,  так  что  Богуслав,
который как  раз  сел обедать,  чуть не  попал живым в  его руки и  спасся
только благодаря Саковичу,  ошмянскому подкоморию. Под Белостоком захватил
кареты  и  припасы Богуслава.  Войско  его  изнурил,  привел  в  смятение,
заставил голодать. Отборные немецкие пехотинцы и шведские рейтары, которых
привел с собой Богуслав, брели назад, подобные скелетам, объятые страхом и
ужасом,  не зная сна.  Спереди, с флангов, с тыла раздавался неистовый вой
татар и  охотников Кмицица.  Не  успевал измученный солдат сомкнуть глаза,
как тут же принужден был хвататься за оружие. Чем дальше, тем было хуже.
     Окрестная  мелкая  шляхта  присоединялась  к   татарам,   отчасти  из
ненависти к биржанским Радзивиллам,  отчасти из страха перед Кмицицем, ибо
сопротивлявшихся он  карал без  пощады.  Так  росли его силы и  таяли силы
Богуслава.
     К  тому  же  Богуслав и  впрямь  был  болен,  и  хотя  он  никогда не
предавался  долго  унынию  и  хотя  астрологи,  которым  он  слепо  верил,
предсказали ему  в  Пруссии,  что  ничего дурного в  этом походе с  ним не
случится,  однако самолюбие его  как  военачальника не  раз бывало жестоко
уязвлено.  Он,  военачальник, чье имя с восторгом повторяли в Нидерландах,
на  Рейне и  во  Франции,  в  этой лесной глуши бит  был невидимым врагом,
каждый день без битвы терпел поражение.
     Таким небывало яростным и  неслыханно упорным было это преследование,
что  Богуслав со  свойственной ему  остротой ума  уже через несколько дней
догадался,  что  его преследует неумолимый личный враг.  Князь легко узнал
его имя: Бабинич, потому что вся округа его повторяла; но имя это было ему
неизвестно. Он был бы рад свести личное знакомство с врагом и в дороге, во
время преследования,  устраивал десятки и сотни засад.  Все было напрасно!
Бабинич обходил западню и  наносил поражение там,  где  его  меньше  всего
ожидали.
     Но  вот  наконец оба войска столкнулись в  окрестностях Соколки,  где
Богуслава  ждало  существенное подкрепление под  начальством  фон  Кирица,
который,  не зная,  где находится князь,  зашел в Янов.  Там и должна была
решиться судьба похода Богуслава.
     Кмициц наглухо закрыл все дороги, ведшие из Янова в Соколку, Корычин,
Кужницу и Суховолю.  Окрестные леса, кусты и лозы заняли татары. Письмо не
проскользнуло бы  сквозь этот  заслон,  не  прошла бы  ни  одна  повозка с
припасом, поэтому сам Богуслав хотел дать поскорей бой, пока его войска не
съели последнего яновского сухаря.
     Но  человек  он  был  ловкий,  искушенный в  интригах,  поэтому решил
попытаться сперва начать переговоры.  Он еще не знал,  что Сапега в  делах
такого рода намного превосходит его умом и  опытом.  От  имени Богуслава в
Соколку явился Сакович,  подкоморий и староста ошмянский, придворный князя
и  личный его друг.  Он привез с  собою письма и  полномочие на заключение
мира.
     Человек  богатый,  впоследствии  назначенный  смоленским  воеводой  и
подскарбием  Великого  княжества  и  достигший  таким  путем  сенаторского
звания,  Сакович в ту пору был о