ним из самых знаменитых рыцарей в Литве и
прославился мужеством и  красотой.  Был  он  среднего  роста,  чернобров и
черноволос,   со  светло-голубыми  глазами,   которые  смотрели  с   такой
удивительной и невыразимой наглостью, что, по словам Богуслава, пронзал он
взглядом,  как мечом.  Одевался он  на  иноземный манер,  нарядов навез из
путешествий,  которые  совершил с  Богуславом,  говорил чуть  не  на  всех
языках,  в  битве же с  такой яростью бросался в  самое пекло,  что друзья
прозвали его отчаянным.
     Но  силы  он  был  непомерной и  никогда не  терял  присутствия духа,
поэтому изо всех переделок выходил целым и невредимым.  Рассказывали,  что
он мог, схватившись за задние колеса, на скаку остановить карету, пить мог
без  меры.  Хватив  кварту сливянки,  оставался трезв,  будто  вина  и  не
отведывал.  В обращении с людьми был надменен,  дерзок и холоден,  в руках
Богуслава мягок,  как воск.  Человек лощеный,  он  не  растерялся бы  и  в
королевских покоях;  но душа у него была дикая, и вспыхивал он иногда, как
порох.
     Это был не слуга, а скорее друг князя Богуслава.
     Богуслав,  который в жизни никого не любил,  к нему питал непобедимую
слабость.  Скряга от  природы,  он  для  одного Саковича ничего не  жалел.
Используя свое  влияние,  добился для  него  звания подкомория и  дал  ему
ошмянское староство.
     После каждой битвы первый вопрос его был:  «Где Сакович, не пострадал
ли?»  На советах он очень на него полагался и  прибегал к  его помощи и  в
войне и  в  переговорах,  когда смелость,  даже просто наглость ошмянского
старосты бывала весьма полезна.
     Теперь  князь  послал его  к  Сапеге.  Трудной была  задача старосты:
во-первых,  его легко могли заподозрить в  том,  что он  явился только как
соглядатай, чтобы высмотреть войска Сапеги, во-вторых, как посол он должен
был много требовать и ничего не давать взамен.
     На  его  счастье,   Саковича  нелегко  было  смутить.  Он  вошел  как
победитель, который является диктовать побежденному свои условия, и тотчас
пронзил Сапегу своими белесыми глазами.
     Видя эту спесь, Сапега только снисходительно улыбнулся.
     Смелостью и  наглостью можно поразить человека под стать себе;  но не
ровня гетману был Сакович.
     - Господин мой,  князь  биржанский и  дубинковский,  конюший Великого
княжества и предводитель войск его высочества курфюрста, - сказал Сакович,
- прислал меня с поклоном и велел спросить,  как твое здоровье, вельможный
пан.
     - Поблагодари вельможного князя и скажи, что я в добром здравии.
     - Я с письмом к тебе, вельможный пан!
     Сапега взял письмо, вскрыл небрежно, прочел и сказал:
     - Зря  мы  только время будем тратить.  Не  могу  понять,  чего князю
надобно. Сдаетесь вы или хотите попытать счастья?
     Сакович изобразил удивление.
     - Мы  сдаемся?  Я  думаю,  что  это  князь  тебе  предлагает сдаться,
вельможный пан, во всяком случае, указания, кои мне...
     - Об  указаниях,  кои  были тебе даны,  -  прервал его Сапега,  -  мы
поговорим после. Дорогой пан Сакович! Мы преследуем вас уже миль тридцать,
как  гончие зайца!  Ну  слыхал ли  ты  когда,  чтобы заяц предлагал гончим
сдаться?
     - Мы получили подкрепления.
     - Фон  Кириц с  восемью сотнями.  Прочие столь fatigati*,  что  лягут
перед боем. Скажу тебе словами Хмельницкого: «Шкода говорити!»**
     _______________
     * Утомлены (лат.).
     ** Говорить не стоит (укр.).

     - Курфюрст со всеми своими силами встанет на нашу защиту.
     - Вот и отлично!  Не придется мне далеко искать его,  а то хочу я его
поспрошать,  по какому такому праву он,  ленник Речи Посполитой, обязанный
хранить ей верность, посылает в ее пределы войско.
     - По праву сильного.
     - Может статься,  в  Пруссии и  существует такое право,  у  нас  нет.
Наконец, коль вы сильны, выходите в открытое поле!
     - Князь давно бы напал на вас, да жаль ему родную кровь проливать.
     - Надо было раньше жалеть!
     - Удивлен князь и тем, что Сапеги так ополчились на дом Радзивиллов и
ты, вельможный пан, ради личной мести не задумался залить кровью отчизну.
     - Тьфу!  -  плюнул  Кмициц,  который слушал весь  разговор,  стоя  за
креслом гетмана.
     Сакович встал, подошел к нему и пронзил его своим взглядом.
     Но Кмициц и  сам был неплох,  он так поглядел на старосту,  что тот и
глаза в землю опустил.
     Гетман насупился.
     - Садись,  пан Сакович,  а ты,  пан,  помолчи! - После чего сказал: -
Совесть, она одну правду скажет, а человек пожует и выплюнет клевету. Тот,
кто с чужим войском нападает на родину, клевещет на того, кто ее защищает.
Бог это слышит, и небесный летописец записывает.
     - От ненависти Сапег погиб князь виленский воевода.
     - Изменников,  а  не  Радзивиллов  я  ненавижу,  и  вот  лучшее  тому
доказательство: князь кравчий Радзивилл в моем стане. Говори же, чего тебе
надобно?
     - Вельможный пан, я скажу все, что у меня на душе: ненавидит тот, кто
подсылает тайных убийц.
     Тут пришла очередь удивляться Сапеге.
     - Я подсылаю убийц к князю Богуславу?
     Сакович устремил свои страшные глаза на гетмана и сказал раздельно:
     - Да!