мной! - беззвучно повторял он. - Господь
повелел во храме встретиться после разлуки...
     И  в  мыслях его,  и в сердце неумолчно звучало:  «Оленька!  Оленька!
Оленька!»
     Горло пана Анджея сжималось от радостных рыданий; сдерживая слезы, он
отдавался благодарственной молитве и от волнения едва не терял сознания.
     А она по-прежнему стояла на коленях, закрыв лицо руками.
     Ксендз закончил проповедь и сошел с амвона.
     Внезапно перед костелом раздался лязг  оружия и  топот копыт.  Кто-то
крикнул с  порога:  «Лауданцы вернулись!»  -  и тотчас по костелу пробежал
шепот,  потом голоса стали громче,  и  вот  уже с  разных сторон понеслись
крики:
     - Лауда! Лауда!
     Толпа всколыхнулась, всё головы разом повернулись к дверям.
     А  в  дверях  уже  яблоку  негде  было  упасть  -  в  костел  входили
вооруженные  воины.   Впереди,  позвякивая  шпорами,  шли  Володыёвский  и
Заглоба.  Толпа перед ними расступилась,  и  они,  пройдя через весь храм,
преклонили колена перед алтарем,  прочли краткую молитву и затем оба вошли
в ризницу.
     Лауданцы остановились посреди костела,  ни  с  кем  не  здороваясь из
почтения к святому месту.
     Ах,  что это была за  картина!  Грозные обветренные лица,  изнуренные
трудами  ратной  жизни,   посеченные  шведскими,  немецкими,  венгерскими,
валашскими саблями.  Вся  история войны  и  славных деяний  богобоязненной
Лауды  была  запечатлена на  них  мечом врага.  Вот  угрюмые Бутрымы,  вот
Стакьяны,  Домашевичи,  Гостевичи -  всех  понемногу.  Едва лишь четвертая
часть из  тех  лауданцев,  что  когда-то  ушли с  Володыёвским,  вернулась
обратно.
     Многие  жены   тщетно  ищут   своих   мужей,   многие  старцы  тщетно
высматривают сыновей,  и  все  громче становится плач,  ибо те,  что нашли
своих,  тоже плачут - от радости. Со всех сторон несутся под своды костела
рыданья;  нет-нет,  чей-нибудь голос выкрикнет дорогое имя и  смолкнет,  а
воины стоят в сиянии своей славы,  опершись на мечи, но и у них по суровым
шрамам катятся в густые усы слезы.
     Но  вот в  дверях ризницы прозвенел колокольчик,  и  утихли рыданья и
гомон.  Все опустились на колени;  вышел ксендз со святыми дарами,  за ним
Володыёвский и Заглоба, облаченные в стихари, и началась служба.
     Но  ксендз тоже был  взволнован,  и,  когда в  первый раз обратился к
прихожанам со словами:  «Dominus vobiscum!»*,  голос его дрогнул; когда же
он  принялся читать святое Евангелие и  все сабли разом обнажились в  знак
того,  что Лауда всегда готова защищать веру,  а  в  костеле посветлело от
блеска стали, то едва сумел дочитать до конца.
     _______________
     * Господь с вами! (лат.).

     Потом все с благоговейным одушевлением пропели «Святый боже», и месса
закончилась,  но ксендз, спрятав святые дары в ковчежец и прочтя последнюю
молитву,  вновь повернулся лицом к  собравшимся в  знак  того,  что  хочет
говорить.
     Сделалось тихо;  ксендз  сначала в  теплых  словах поздравил воинов с
возвращением, а затем объявил, что сейчас будет прочитано послание короля,
привезенное полковником лауданской хоругви.
     Стало еще тише, и вот от алтаря на весь храм прозвучало:
     - «Мы,   Ян  Казимир,   король  Польский,  Великий  князь  Литовский,
Мазовецкий,  Прусский и проч. и проч. во имя отца, и сына, и святого духа,
аминь.
     Яко  мерзостные злодеяния дурных  людей  противу королевской власти и
отечества прежде,  нежели содеявшие их пред небесным судом предстанут,  на
земле  подлежат наказанью,  точно  так  же,  вящей справедливости ради,  и
добродетели надлежит  награда,  каковая  самое  добродетель блеском  славы
должна украсить, а потомков побудить во всем следовать достойным примерам.
     Посему доводим до  сведения всего рыцарского сословия,  то бишь людей
военного и гражданского звания, исправляющих должности cuiusvis dignitatis
et praeeminentiae*,  а  также всех граждан Великого княжества Литовского и
нашего Жмудского староства,  что, каковы бы ни были gravamina**, порочащие
имя любезного нашему сердцу пана Анджея Кмицица, хорунжего оршанского, все
они, coram*** его последующих заслуг и подвигов, должны быть вычеркнуты из
памяти людской,  дабы  впредь ни  в  какой мере не  умаляли чести и  славы
вышепоименованного хорунжего оршанского».
     _______________
     * Любого ранга и достоинства (лат.).
     ** Вины (лат.).
     *** Ввиду (лат.).

     Тут ксендз прервал чтение и взглянул на скамью, где сидел пан Анджей,
а тот привстал на минуту и снова сел,  откинув голову на спинку скамьи,  и
закрыл глаза, словно в беспамятстве.
     А все взоры устремились, на него, все уста зашептали:
     - Пан Кмициц! Кмициц! Кмициц!.. Вон там, возле Биллевичей!
     Но ксендз дал знак рукой и среди гробовой тишины стал читать дальше:
     - «Упомянутый  хорунжий  оршанский,   хотя   и   примкнул  в   начале
злосчастного шведского нашествия к  князю воеводе,  но  поступил таково не
корысти ради,  а  из подлинной любви к отечеству,  введенный в заблужден