змене нету
корысти!  Но разве это заслуга?..  Разве это не доказывает лишний раз, что
такие  люди  всегда  будут  служить  сильнейшему?   Дай-то  бог,  чтобы  я
ошибалась, но подобную вину никаким Магеровом не искупишь...
     - Верно!  Не стану спорить!  - ответил мечник. - Горько так говорить,
но что верно, то верно! Все былые изменники на службу к королю перешли.
     - А  над оршанским хорунжим,  -  продолжала девушка,  -  тяготеет еще
более страшное обвинение,  чем над князем Богуславом.  Пан Кмициц обещался
на  короля руку поднять,  чего сам князь убоялся.  Неужто раной от шальной
пули можно такую вину искупить?..  Я бы руку дала отсечь, лишь бы этого не
было...  но это было,  есть и навсегда останется на его совести!  Господь,
видно,  даровал ему жизнь для того,  чтобы он  покаяться смог...  Дядюшка!
Милый дядюшка! Внушать себе, что он чист, значит, самих себя обманывать. А
что толку это делать?  Разве можно обмануть совесть?  Пусть свершится воля
божия.  Разбитого не склеить, да и стараться незачем! Я счастлива, что пан
хорунжий остался жив,  не скрою...  Стало быть, господь в своем милосердии
от  него еще не  совсем отвратился...  Но  иного от  меня не жди!  Я  буду
счастлива,  если услышу,  что он  искупил свои вины,  но  больше ничего не
хочу,  ни о чем не мечтаю! Даже если сердцу будет больно... Да поможет ему
бог...
     Продолжать Оленька не смогла:  горькие, неудержные рыдания душили ее,
но то были последние ее слезы.  Она высказала все,  что скопилось у нее на
душе, и с этого дня спокойствие начало к ней возвращаться.


                               ГЛАВА XXX

     Не   захотела  непокорная  молодецкая  душа  покинуть  свою  телесную
оболочку и не покинула. Через месяц после приезда в Любич раны пана Анджея
стали заживать,  а еще раньше вернулось к нему сознание:  оглядев горницу,
он сразу понял, что находится в Любиче.
     Тогда позвал он своего верного Сороку и так ему сказал:
     - Сорока! Господь надо мною смилостивился! Я чувствую, что не умру!
     - Так точно! - ответил старый солдат, смахивая кулаком слезу.
     А Кмициц продолжал словно бы про себя:
     - Конец моему покаянию... вижу ясно. Господь надо мною смилостивился!
     И умолк, только губы его шевелились в беззвучной молитве.
     - Сорока! - немного погодя сказал он.
     - Что прикажете, ваша милость?
     - А кто там в Водоктах?
     - Барышня и пан мечник россиенский.
     - Слава тебе, господи! А приходил кто про меня спрашивать?
     - Из Водоктов гонцов присылали,  пока мы не сказали, что ваша милость
жить будет.
     - А потом перестали слать?
     - Потом перестали.
     На что Кмициц сказал:
     - Они еще ничего не знают,  ну да ладно,  узнают от меня самого. А ты
никому не говорил, что я здесь под именем Бабинича воевал?
     - Приказу такого не было, - ответил Сорока.
     - А лауданцы с паном Володыёвским еще не вернулись?
     - Нет пока, но вот-вот должны.
     Тем их разговор в тот день и окончился.  Две недели спустя Кмициц уже
поднимался с  постели и  ходил  на  костылях,  а  в  следующее воскресенье
пожелал непременно ехать в костел.
     - Поедем в Упиту,  - сказал он Сороке. - Первым делом надо всевышнего
поблагодарить, а после мессы - сразу в Водокты.
     Сорока,  не осмелившись возразить,  велел выстлать сеном бричку.  Пан
Анджей приоделся, и они поехали.
     Приехали рано,  когда народу в костеле было еще немного.  Пан Анджей,
опираясь на плечо Сороки, подошел прямо к главному алтарю и упал на колени
в дарительском приделе;  никто его не узнал -  так сильно он изменился,  и
вдобавок худое,  изможденное его  лицо  за  время войны и  болезни обросло
длинной бородою.  Если кто на него и взглянул,  то,  видно,  подумал,  что
какой-нибудь  случайный проезжий зашел  послушать обедню:  в  окрестностях
полно было заезжей шляхты, возвращавшейся с войны в свои именья.
     Но помалу костел начал заполняться простым людом и местной шляхтой, а
там  и  из  дальних деревень стали подъезжать:  почти повсюду костелы были
сожжены и к мессе приходилось ездить в Упиту.
     Кмициц,  погруженный в молитву,  никого не замечал;  из благоговейной
задумчивости его вырвал лишь скрип подножья молельной скамьи с ним рядом.
     Тогда  он  поднял голову,  глянул и  увидел прямо над  собой нежное и
печальное лицо Оленьки.
     Она тоже увидела его, мгновенно узнала и отшатнулась словно в испуге;
лицо  ее  сперва  вспыхнуло,  потом  покрылось смертельной бледностью,  но
величайшим усилием воли она  превозмогла волнение и  опустилась возле пана
Анджея на колени; третье место на скамье занял мечник.
     И Кмициц,  и Оленька,  склонив головы и спрятав лица в ладонях, молча
стояли рядом,  и каждый слышал стук сердца другого -  так сильно их сердца
бились. Наконец пан Анджей заговорил первый:
     - Слава Иисусу Христу!
     - Во веки веков...  -  вполголоса ответила Оленька.  И  больше они не
проронили ни слова.
     Меж  тем  ксендз  начал  проповедь;  Кмициц слушал его,  но,  как  ни
старался, ничего не слышал и не понимал. Вот она, его желанная, та, по ком
он  тосковал столько лет,  кем полны были мысли его и  чувства,  -  здесь,
рядом.  Он  ощущал ее  близость,  но  даже взгляда не смел на нее поднять,
потому что был в  костеле,  и лишь,  полузакрыв глаза,  прислушивался к ее
дыханью.
     - Оленька,  Оленька рядом с