носишь!  Грянул час испытаний, а ты на
дыбы встаешь,  точно норовистый конь,  и  кричишь:  «Не пойду!»  Твоя мать
погибает,   мечи  вновь  пронзают  ее   грудь,   а   ты   отворачиваешься,
отказываешься ее  поддержать,  за своим счастьем гонишься и  кричишь:  «Не
пойду!»  Она  окровавленные  руки  простирает,   вот-вот  упадет,   уже  в
беспамятстве, уже похолодела и молит едва слышно, из последних сил: «Дети!
Спасите!»  А  ты ей отвечаешь:  «Не пойду!» Горе вам!  Горе такому народу,
горе Речи Посполитой!
     У Кмицица от страха волосы поднялись дыбом, и он задрожал всем телом,
как в  лихорадке...  И  повалился ничком на землю,  и уже не взмолился,  а
возопил в ужасе:
     - Иисусе,  не  карай!  Смилуйся,  Иисусе!  Да свершится воля твоя!  Я
пойду, пойду!
     Потом он долго лежал, беззвучно плача, а когда наконец поднялся, лицо
его было спокойным и отрешенным. И он снова стал молиться:
     - Пойми,  господи,  отчего я  возроптал:  ведь я  стоял в  преддверии
счастья.  Но ты распорядился иначе - да будет воля твоя! Теперь я понимаю,
ты хотел меня испытать и для того поставил на распутье.  Да свершится и на
сей раз воля твоя!  Я пойду и не оглянусь даже.  Прими, господи, безмерную
мою печаль,  тоску мою,  горькое горе.  Да  зачтутся они мне во искупление
того,  что я князю Богуславу жизнь сохранил, безмерно огорчив тем отчизну.
Теперь ты знаешь,  господи:  в  последний раз я  общим благом ради личного
поступился. Больше такого не будет, отче! Сейчас... только поцелую еще раз
любимую эту землю,  припаду к  твоим окровавленным стопам и пойду...  Иду,
Иисусе!..
     И пошел.
     А  на  небесных скрижалях,  куда  заносятся дурные  и  добрые людские
поступки,  в  тот же час зачеркнуты были все его прегрешения,  ибо человек
этот преобразился.


                              ГЛАВА XXIX

     Не записано в старых книгах,  сколько было еще боев, сколько бились с
врагом войска,  шляхта и  простой люд  Речи Посполитой.  Бились в  лесах и
полях, в селах, местечках и городах: в Королевской и Княжеской Пруссии, на
Мазовии,  в Великой Польше и в Малой Польше,  на Руси, в Литве и на Жмуди;
без роздыха бились, днем и ночью.
     Каждый комок земли пропитался кровью. В забвение канули имена героев,
доблестные подвиги,  великие жертвы, ибо ни один хронист их не описал и не
воспела лютня.  Но  под  общим могучим напором вражья мощь в  конце концов
сломилась.
     Подобно тому, как громадный лев, который еще минуту назад, пронзенный
пулями,   лежал,  словно  неживой,  вдруг  поднимается  и,  тряхнув  своею
царственной гривой,  издает  устрашающий рык,  а  охотники  в  смертельном
испуге бросаются наутек,  подымалась Речь Посполитая, грозная, исполненная
священного гнева,  готовая дать  отпор всему свету,  и  захватчиков обуяли
страх и бессилие.  Не о завоеваниях уже они мечтали,  а о том лишь, как бы
вырваться живыми из львиной пасти и унести восвояси ноги.
     Не  помогли  им  новые  союзы,  новые  полчища венгров,  семиградцев,
казаков и  валахов.  Правда,  между Краковом,  Варшавой и  Брестом еще раз
пронеслась буря,  но  поляки  грудью встали на  ее  пути,  и  буря  вскоре
рассеялась, как утренний редкий туман.
     Шведский король,  первым потерявший веру  в  успех,  уехал  воевать с
датчанами;  изменник-курфюрст,  поистине молодец против овец,  испугавшись
силы,  пришел с повинною к властям Речи Посполитой и обратил оружье против
шведов;  шайки  головорезов Ракоци бросились сломя  голову обратно в  свое
семиградское логово,  где  к  тому  времени уже  побывал с  огнем и  мечом
Любомирский.
     Легко было им вторгнуться в пределы Речи Посполитой,  но куда труднее
уйти  безнаказанно.  Когда  Потоцкий,  Любомирский  и  Чарнецкий  настигли
беглецов у  переправы,  семиградские графы  валялись в  ногах  у  польских
гетманов, вымаливая пощаду.
     - Все отдадим: оружие, миллионы, - кричали они, - только отпустите!
     И  гетманы,  приняв выкуп,  сжалились над этими горе-вояками,  однако
потом,  уже,  можно сказать,  на  пороге своего дома все  они  полегли под
копытами татарских коней.
     Мир  помалу  стал  возвращаться на  польские равнины.  Но  король еще
отбивал  у  пруссаков  последние  крепости,  а  Чарнецкий  собирался вести
польские войска в  Данию,  ибо Речь Посполитая не  желала удоволиться лишь
изгнанием врага.
     На пепелищах отстраивались села и  города,  жители выходили из лесов,
плуги начали бороздить поля.
     Осенью 1657 года,  по  окончании венгерской войны,  на  большей части
польских земель уже воцарился покой, и совсем спокойно было на Жмуди.
     Те  из  лауданцев,  что в  свое время ушли с  Володыёвским,  были еще
где-то в дальних краях, но скоро ожидались обратно.
     Меж тем в Морозах,  Волмонтовичах,  Дрожейканах,  Мозгах, в Гощунах и
Пацунелях женщины,  подростки и старики пахали землю,  сеяли озимые,  всем
миром отстраивали хаты после пожоги,  ч