ередил
своего товарища и,  подъехав вместе с  Сорокой к  пану  Анджею,  приподнял
рысью шапку, обнажив огненно-рыжий чуб.
     - Вижу,  передо мной сам  пан Бабинич!  -  сказал он.  -  Слава богу,
наконец я тебя разыскал, ваша милость.
     - С кем имею честь? - нетерпеливо спросил Кмициц.
     - Я   Вершулл,   бывший   ротмистр  татарской  хоругви  князя   Яремы
Вишневецкого;  приехал в  родные края  людей для  новой войны набирать,  а
твоей милости письмо привез от великого гетмана пана Сапеги.
     - Для  новой  войны?  -  переспросил,  нахмурясь,  Кмициц.  -  Сказки
рассказываешь, сударь?
     - Прочти письмо и все поймешь,  - сказал Вершулл, протягивая послание
гетмана.
     Кмициц с лихорадочной поспешностью сломал печать. В письме говорилось
нижеследующее:
     «Любезнейший пан  Бабинич!  Новый  потоп угрожает отечеству!  Шведами
заключен союз  с  Ракоци:  готовится раздел Речи  Посполитой.  Восемьдесят
тысяч венгерцев, семиградцев, валахов и казаков с часу на час ожидаются на
южной границе. В столь отчаянном положении долг повелевает нам собрать все
силы,  чтобы хоть имя нашего народа незапятнанным оставить грядущим векам.
Посему приказываю твоей милости,  не  теряя ни минуты,  поворотить коней и
кратчайшей дорогою спешить прямо к  нам на  юг.  Нас ты найдешь в  Бресте,
откуда без промедления будешь отправлен дальше.  Знай: periculum in mora!*
Князь Богуслав из  плена выкупился,  но Пруссия и  Жмудь пока под надзором
пана Госевского.  Еще  раз  призывая вашу милость поторопиться,  тешу себя
надеждой, что любовь к гибнущей отчизне поведет тебя по верному пути».
     _______________
     * Промедление опасно! (лат.).

     Кмициц,  прочитав письмо,  уронил его на землю и провел несколько раз
рукой по  вспотевшему лицу,  потом устремил безумный взгляд на  Вершулла и
спросил негромко, сдавленным голосом:
     - Отчего это пан Госевский на Жмуди остается,  а  мне приказано на юг
идти?
     Вершулл пожал плечами.
     - У  пана гетмана в Бресте спросишь,  почему он так решил.  А я твоей
милости ничего не могу сказать.
     Вдруг волна неукротимого гнева подкатила к  горлу пана Анджея,  глаза
его засверкали, лицо посинело, и он крикнул страшным голосом:
     - А я отсюда не уйду! Понимаешь, сударь?
     - Что ж, - ответил Вершулл. - Мое дело было приказ передать, а дальше
решай сам!  Прощай!  Хотел я  просить твою милость уделить мне  часок,  да
после того, что услышал, поищу лучше другую компанию.
     И, сказав так, поворотил коня и ускакал.
     Пан  Анджей опустился наземь под распятием и  уставил блуждающий взор
на небо,  словно силясь угадать,  какая будет погода. Ординарец с лошадьми
отошел в сторону, и вокруг воцарилась тишина.
     Утро было погожее, неяркое, то ли осеннее, то ли уже зимнее. Ветра не
чувствовалось,  но  с  берез,  растущих возле распятия,  беззвучно опадали
последние пожелтевшие и  свернувшиеся от  холода  листья.  Бессчетные стаи
ворон и  галок кружили над  лесом;  иные  с  громким карканьем садились на
землю невдалеке от креста, так как на поле и на дороге лежали во множестве
непогребенные трупы  шведов.  Пан  Анджей  провожал глазами каждую  черную
птицу;  можно было подумать,  он хочет их всех пересчитать.  Потом сомкнул
веки и долго сидел не шевелясь.  Наконец встряхнулся,  насупил брови, лицо
его оживилось, и он заговорил сам с собой:
     - Нет,  не могу!  Пойду через две недели,  только не сейчас. Будь что
будет!  Не я накликал Ракоци. Не могу! Это уже слишком!.. Неужто мало я по
свету скитался,  мыкался, мало бессонных ночей в седле провел, мало пролил
своей и  вражьей крови?  Неужто такую заслужил награду?!  Не получи я того
письма, без слова бы пошел; так нет же, оба пришли в одночасье, словно для
того,  чтобы мне еще больней,  еще обидней было...  Да провались оно все в
тартарары,  не пойду!  Не погибнет за две недели отчизна; да и, видно, она
на себя божий гнев навлекла,  и не в людских силах ее спасти.  Боже, боже!
Гиперборейцы,  шведы, пруссаки, венгерцы, семиградцы, валахи, казаки - все
разом!  Кто  против такой силищи устоит?  Господи,  чем  провинилось перед
тобой  несчастное наше  отечество,  благочестивейший наш  король,  что  ты
отвратил от них лик свой и ни милосердия не хочешь оказать,  ни помощи,  а
лишь новые насылаешь беды? Ужель мало крови пролито, мало слез? Да на этой
земле  люди  позабыли,  что  такое радость,  даже  ветры стенают только...
Небеса изошли слезами,  а ты не устаешь нас бичевать! Смилуйся всемогущий!
Спаси,  создатель!..  Грешили мы,  да...  Но  ведь встали уже на  истинный
путь!..  Состоянием пожертвовали, оседлали коней и бьемся, бьемся! Гордыню
свою смирили,  от личных благ отреклись... Почему же ты не отпустишь грехи
наши? Почему не пошлешь утешения?
     Но вдруг в нем взбунтовалась совесть:  словно невидимая рука схватила
его  за  волосы и  тряхнула так,  что он  вскрикнул,  и  незнакомый голос,
почудилось ему, загремел откуда-то из поднебесья:
     - От личных благ,  говоришь,  отреклись?  А ты, несчастный, что в эту
минуту делаешь?  Заслуги свои прево