ился кровью.  Встал на защиту
пресвятой богородицы,  отечества,  короля и теперь чувствует, как светлей,
легче делается у  него на душе.  И гордости исполняется молодецкое сердце:
не каждому ведь такое под силу!
     Мало  разве в  Речи  Посполитой бесстрашной шляхты,  мало  доблестных
рыцарей,  но почему-то ни один из них не собрал столь могучей рати -  даже
Володыёвский, даже Скшетуский! Кто оборонял Ченстохову, кто защитил короля
в  ущелье?  Кто  одолел Богуслава?  Кто  первый с  огнем и  мечом пришел в
Королевскую Пруссию? А теперь вон и Жмудь почти вся очищена от врага.
     И  почувствовал пан Анджей себя соколом,  что взмывает,  распростерши
крылья,  в  самое поднебесье!  Проходящие мимо  хоругви приветствовали его
громким криком,  а он,  гордо вскинув голову,  спрашивал себя:  «Куда же я
залечу?» И лицо его вспыхнуло, ибо в эту минуту ему привиделась гетманская
булава.  Но если она ему и достанется,  то по заслугам: на бранном поле он
ее завоюет,  за славные подвиги получит,  за раны.  И  никогда уже никакой
предатель  его  не  ослепит  ее  сверканьем,  как  в  свое  время  ослепил
Радзивилл;  нет,  благодарная отчизна по  воле короля вложит булаву в  его
руки.  И не важно, когда это будет, его дело - драться и завтра бить врага
так же, как он его побил вчера!
     Но  тут  рыцарь с  высот,  куда его унесло разыгравшееся воображение,
спустился обратно на  землю.  Куда двинуть из  Троупей,  где нанести новый
удар шведам?
     И тогда он вспомнил про найденные на трупе Гамильтона бумаги, которые
дал ему Акба-Улан.  Сунув руку за пазуху,  Кмициц достал их, глянул - и на
лице его выразилось изумление.
     На пакете отчетливо было выведено женской рукой:
     «Ясновельможному пану Бабиничу,  полковнику татарских и  волонтерских
войск».
     - Мне?.. - проговорил пан Анджей.
     Печать была сломана; торопливо развернув письмо, Кмициц расправил его
ударом ладони и стал читать.
     Но прежде чем дочитал до конца,  руки его задрожали, он переменился в
лице и вскричал:
     - Хвала тебе,  господи!  Боже милосердный!  Вот  ты  и  удостоил меня
награды!
     И,  обхватив обеими  руками подножье распятия,  стал  биться об  него
льняной головою.  По-другому благодарить всевышнего в  ту минуту Кмициц не
мог,  других слов не нашел,  ибо радость,  как порыв ветра, охватила его и
вознесла под самые небеса.
     Это  было  письмо Ануси Борзобогатой.  Шведы нашли его  на  теле  Юра
Биллевича, и вот теперь, побывав еще на одном трупе, оно дошло до Кмицица.
В голове пана Анджея с быстротою татарских стрел замелькали тысячи мыслей.
     Значит,  Оленька не в Беловежской пуще,  а в отряде Биллевича?  И он,
именно он,  ее  спас,  а  вместе с  нею и  те самые Волмонтовичи,  которые
некогда спалили в отместку за своих товарищей!  Видно, рука провидения так
направляла его, чтобы он разом искупил свою вину и перед Оленькой, и перед
Лаудой.  Вот и смыл он с себя пятно! Неужто и теперь она его не простит? А
вся эта лауданская братия?  Неужто откажут в  благословении?  И что скажет
любимая,  считающая его предателем,  когда узнает,  что тот самый Бабинич,
который расправился с Радзивиллом,  который по пояс искупался в немецкой и
шведской крови,  который во всей Жмуди врага истребил,  рассеял, прогнал в
Пруссию и Лифляндию, - это он, Кмициц, и не прежний забияка, не изгнанник,
не предатель, а защитник веры, короля, отечества!
     А  ведь хотелось пану Анджею сразу же после перехода жмудской границы
раструбить на весь свет, кто таков этот знаменитый Бабинич, и не сделал он
этого лишь из боязни, что при одном только упоминании его настоящего имени
все от него отвернутся,  заподозрят в обмане и откажут в доверии и помощи.
Ведь всего два года прошло {Прим.  стр.640} с тех пор, как он, одураченный
Радзивиллом,  громил хоругви,  которые не  хотели присоединяться к  князю,
восставшему против короля и отечества.  Всего два года назад он был правой
рукой подлого изменника!
     Но теперь все переменилось!  Теперь,  после стольких побед,  овеянный
такою славой,  он вправе прийти к девушке и сказать: «Я - Кмициц, и я твой
спаситель!» Все Жмуди вправе крикнуть: «Я - Кмициц, и я твой спаситель!»
     И  ведь  до  Волмонтовичей рукой  подать!  Неделю  Бабинич гнался  за
Гамильтоном,   но  Кмицицу  не  понадобится  недели,   чтобы  оказаться  у
Оленькиных ног.
     Тут  поднялся пан Анджей,  бледный от  волнения,  с  горящим взором и
сияющим лицом, и крикнул ординарцу:
     - Скорей коня! Живо! Живо!
     Ординарец подскакал,  ведя  в  поводу вороного жеребца,  спрыгнул уже
наземь, чтоб подать Кмицицу стремя, и вдруг сказал:
     - Ваша милость!  Люди какие-то к нам от Троупей едут,  и пан Сорока с
ними. На рысях - спешат, видно.
     - А ну их! - ответил пан Анджей.
     Между тем всадники были уже в  двадцати шагах.  Один из  них о