о  уступал противнику,  да  и
противник был особенный.  И сам англичанин, беспредельно измученный, искал
уже только смерти.
     Все  же  битва,  начавшаяся в  Андронишках,  закончилась лишь  вблизи
Троупей, где сложили головы последние шведы.
     Гамильтон  погиб   геройской  смертью,   отбиваясь  под   придорожным
распятием от десятка ордынцев, которые вначале хотели взять его живьем, но
разъяренные упорным сопротивлением,  в  конце  концов  засекли англичанина
саблями.
     Однако и  люди Бабинича так устали,  что у них не хватило ни сил,  не
желания дойти хотя бы до соседних Троупей,  и  хоругви стали располагаться
на  ночлег  прямо  там,  где  стояли во  время  боя,  разводя костры среди
вражеских трупов.
     Подкрепившись, все заснули мертвым сном.
     Даже татары не  стали обыскивать тела павших -  отложили любимое свое
дело до утра.
     Кмициц  согласился  на  такой  привал,  заботясь  главным  образом  о
лошадях.
     Наутро,  однако, он встал рано, чтобы подсчитать потери, понесенные в
ожесточенном бою,  и по справедливости разделить добычу.  Наскоро поев, он
поднялся на  взгорок,  к  тому  самому распятию,  где  погиб Гамильтон,  а
польские  и  татарские старшины поочередно подходили к  нему  с  докладом,
держа в руках палки,  на которых зарубками было отмечено число павших.  Он
слушал их,  как помещик в летнюю страду выслушивает своих управляющих, и в
душе радовался обильному урожаю.
     Среди прочих к нему подошел Акба-Улан,  более похожий на пугало,  чем
на  человека,  так  как  в  бою  под  Волмонтовичами ему  рукояткой  сабли
расплющили нос.  Поклонившись, он сказал, протягивая Кмицицу окровавленный
пакет:
     - Эфенди,  тут бумаги какие-то у шведского командира нашли,  отдаю их
тебе, как ты велел.
     Кмициц и  в самом деле строжайше приказал сразу после битвы приносить
ему все найденные на  трупах бумаги:  из них нередко можно было с  пользою
для себя узнать намерения противника.
     Но  в  ту  минуту пан Анджей был поглощен другими заботами и  потому,
кивнув Акбе,  спрятал бумаги за  пазуху.  Акбу же  отослал,  велев немедля
вести чамбул в Троупи, где решено было остановиться на длительный отдых.
     И потянулись перед Кмицицем, одна за другой, его хоругви. Впереди шел
чамбул,  который теперь  насчитывал всего  каких-нибудь  пятьсот человек -
остальные полегли в  непрестанных сраженьях,  -  зато у каждого татарина в
седле,  в  тулупе  и  в  шапке  было  зашито столько шведских риксдалеров,
прусских талеров и  дукатов,  что  его  можно было ценить на  вес серебра.
Притом на обычных ордынцев татары Кмицица совершенно не походили:  те, что
были  послабее,  не  вынесли ратных трудов,  и  остались в  чамбуле только
могучие  богатыри  железной  выносливости,   кровожадные,  как  шершни.  В
постоянных боях они  набрались такой сноровки,  что  в  рукопашной схватке
могли бы  дать  отпор даже польской регулярной кавалерии,  а  на  прусских
рейтар и драгун,  если силы были равные, набрасывались, как волки на овец.
В   сраженьях  они  с   особенным  остервенением  защищали  тела  погибших
товарищей, чтобы потом поделить между собой их добычу.
     Теперь они с бравым видом проходили перед Кмицицем, бренча литаврами,
свистя  в  дудки,  сделанные  из  полых  лошадиных  костей,  и  размахивая
бунчуками, и строй их был ровен - на зависть любому регулярному войску. За
ними  следовал  драгунский  полк,  с  превеликим трудом  сколоченный паном
Анджеем из  добровольцев всякого рода,  вооруженных рапирами и  мушкетами.
Командовал  драгунами  Сорока,   бывший  вахтмистр,   ныне  возведенный  в
офицерский,  и  не какой-нибудь,  а капитанский чин.  Полк этот,  одетый в
одинаковые мундиры,  содранные с прусских драгун, состоял по большей части
из людей низкого сословия, но с ними-то Кмициц как раз и любил иметь дело,
поскольку они слепо ему повиновались и безропотно сносили любые тяготы.
     Затем шли две волонтерские хоругви,  в которых служила только шляхта,
крупная и  мелкая.  Все  как на  подбор отчаянные головы,  они под началом
любого другого предводителя неизбежно бы превратились в стаю стервятников,
но  в  железных руках  Кмицица мало  чем  отличались от  солдат регулярной
армии, и сами охотно называли себя «пятигорцами». Под огнем неприятеля они
держались хуже  драгун,  зато  в  яростном  первом  броске  были  поистине
страшны, а в рукопашных схватках им не было равных, так как все до единого
владели фехтовальным искусством.
     Последними прошло  примерно с  тысячу недавно набранных добровольцев,
храбрый народ,  над которыми, правда, предстояло немало потрудиться, чтобы
превратить в настоящих солдат.
     Каждая из этих хоругвей,  проходя мимо распятия,  приветствовала пана
Анджея возгласами и  взмахами сабель.  А  ему  все  радостнее становилось.
Какая большая и  грозная сила его  войско!  Много уже  подвигов он  с  ним
совершил, много пролил вражьей крови и бог весть, что еще свершить сможет.
     Велики его былые прегрешения,  но и недавние заслуги немалы. Низко он
пал, но сумел подняться и не в храм кинулся замаливать грехи, а на бранное
поле,  не каялся у  ног всевышнего,  а  очис