ял приступом (лат.).

     - Ради бога,  -  сказал Кмициц,  -  сделайте для  меня такое божеское
дело,  пришлите мне весточку об этой битве,  которая будет под Варшавой. Я
буду дни и  ночи по  пальцам высчитывать и  не  найду себе места,  пока не
узнаю все точно.
     Заглоба приставил палец ко лбу.
     - Слушайте,  как я это понимаю, - сказал он, - я что скажу, так оно и
исполнится...  И  это  так же  верно,  как то,  что чарка стоит тут передо
мною... Или не стоит? А?
     - Стоит, стоит! Говори, ваша милость!
     - Это большое сражение мы или проиграем, или выиграем...
     - Да это каждый знает! - ввернул Володыёвский.
     - Ты бы лучше помолчал, пан Михал, и поучился. Если предположить, что
мы его проиграли,  то знаешь, что будет потом?.. Вот видишь! Ты не знаешь,
поскольку уже зашевелил своими щетинками под носом,  как заяц...  Вот я  и
говорю вам, что ничего не будет...
     Кмициц, пылкий по натуре, вскочил, брякнул чаркой о стол и вскричал:
     - Чего тянешь!
     - Я и говорю,  ничего не будет, - ответил Заглоба. - Вы еще молодые и
не понимаете,  что все будет стоять,  как сейчас стоит,  наш король,  наша
милая отчизна,  и  наши войска могут хоть пятьдесят битв проиграть одну за
другой...  и война пойдет дальше по-старому,  и шляхта встанет,  а с нею и
низшие сословья...  И  если разок не удастся,  то удастся во второй,  пока
враги  наши  не  начнут таять.  По  уж  когда  шведы  проиграют хоть  одно
сражение,  тогда их дьявол утащит безо всякой пощады, а с ними и курфюрста
в придачу.
     Тут Заглоба оживился, выдул чарку, грохнул ею о стол и сказал еще:
     - Так что слушайте,  и  не  всякий роток вам разинется такое сказать,
поскольку надо уметь смотреть в целом.  Многие думают:  а что нас ожидает?
Сколько битв, сколько поражений, насчет которых, кстати, с Карлом довольно
просто...  Сколько слез? Сколько крови пролитой? Сколько тяжелых кризисов?
И  многих  берут  сомнения,  и  многие  грешат насчет милосердия божьего и
матери божьей...  А я вам говорю так:  вы знаете, что ждет наших вандалов?
Гибель.  Вы  знаете,  что нас ждет?  Победа!  Нас поколотят еще сто раз...
Ладно... А на сто первый раз мы победим, и будет конец.
     Высказавши это,  пан Заглоба на момент прикрыл глаза,  но сразу же их
открыл,  посмотрел блестящими очами в  пространство и  внезапно возопил во
весь голос:
     - Победа! Победа!
     Кмициц даже покраснел от радости.
     - Даст бог, он прав! Даст бог, он верно говорит! Иначе не может быть!
Такой конец и будет!
     - Надо признаться,  ваша честь,  у тебя тут клепок хватает!  - сказал
Володыёвский,  стукнув себя по голове.  - Можно захватить Речь Посполитую,
но высидеть в ней нельзя... Все равно в конце концов придется убираться.
     - Ха!  Что? Хватает клепок? - сказал, обрадовавшись похвале, Заглоба.
- Тогда я вам еще напророчу,  бог правду любит! Ты, сударь (он обернулся к
Кмицицу),  победишь изменника Радзивилла, придешь в Тауроги, получишь свою
дивчину,  возьмешь ее в жены,  родишь потомство... Типун мне на язык, если
не сбудется так, как я сказал... Господи! Да не удуши только меня!
     Заглоба вовремя спохватился,  поскольку пан Кмициц схватил его в свои
объятия,  поднял вверх и так стал сжимать,  что у старика глаза вылезли из
орбит,  но едва он встал на ноги,  едва отдышался,  как воспламененный пан
Володыёвский схватил его за руку.
     - Теперь моя очередь! Скажи, сударь, что меня ожидает?
     - Благослови тебя господь,  пан Михал!..  И твоя хитрая вертушка тоже
выведет тебе цыпляток... Не бойся. Уф!
     - Виват! - крикнул Володыёвский.
     - Но сначала покончим со шведами, - добавил Заглоба.
     - Покончим!  Покончим!  -  воскликнули,  загремевши саблями,  молодые
полковники.
     - Виват! Победа!


                               ГЛАВА XXIV

     А  неделю спустя пан Кмициц уже был в  пределах Княжеской Пруссии под
Райгродом. Это ему удалось довольно легко, поскольку он перед самым уходом
пана польного гетмана словно канул в глухие леса,  и так умело, что Дуглас
был уверен -  Кмициц и его орда вместе со всей татарско-литовской дивизией
ушли под Варшаву, и оставил только малые гарнизоны по крепостям для охраны
этих мест.
     Дуглас тоже  ушел  вслед  за  Госевским,  а  с  ним  и  Радзеёвский и
Радзивилл.
     Кмициц узнал об этом еще перед переходом границы и  страшно досадовал
на  себя,  что не сможет встретиться с  глазу на глаз со своим смертельным
врагом и что господь бог может покарать Богуслава чужими руками,  а именно
руками пана Володыёвского, который также поклялся ему отомстить.
     И  тогда Кмициц,  будучи не  в  силах наказать изменника за муки Речи
Посполитой и  свои  собственные,  перенес  всю  свою  ярость  на  владения
курфюрста.
     Уже  той самой ночью,  когда татары миновали пограничный столб,  небо
побагровело от зарева,  раздались ужасные вопли и  плач людей,  по которым
шла железная стопа войны.  Кто мог просить о пощаде по-польски,  того,  по
приказу  начальства,  оставляли в  живых,  однако  все  немецкие  поселки,
колонии,  деревни,  городки превращены были в  реку огня,  и  масло не так
быстро разливается по  поверхности моря,  когда с  корабля выльют его  для
успокоения волн,  как разлились орды татар и добровольцев Кмицица по этому
спокойному и  до  сих  пор не  ведавшему горя краю.  Казалось,  что каждый
татарин мог двоиться и  троиться,  быть одно