| |
началом, два
другие под началом Акба-Улана и Сороки, он в несколько дней выбил почти
всю пехоту. То была как бы неустанная охота на людей по лесным пущам,
лознякам и камышам, полная шума, воплей, переклички, выстрелов и смерти.
Эта охота широко прославила имя Бабинича среди Мазуров Отряды
собрались и воссоединились с паном Госевским только под самой Остроленкой,
когда пан польный гетман, поход которого был просто демонстрацией силы,
уже получил приказ возвращаться обратно в Варшаву. Недолго пришлось
Бабиничу наслаждаться встречей с друзьями, с паном Заглобой и
Володыёвским, которые сопровождали гетмана во главе своей лауданской
хоругви. Однако все трое были сердечно рады, поскольку они уже полюбили
друг друга и сблизились. Оба молодых полковника страшно горевали, что на
этот раз у них ничего не получилось с Богуславом, но пан Заглоба утешал
их, обильно доливая им в чаши и говоря при этом:
- Это пустое! Я начиная с мая соображаю в уме насчет военных
хитростей, а у меня это никогда не проходит даром. У меня уже готово
несколько отменных фокусов, но для их применения не хватает времени, разве
что отложим их до Варшавы, куда мы все прибудем.
- Мне надо в Пруссию! - ответил Бабинич. - Меня не будет под
Варшавой.
- Ты что, сможешь влезть в Пруссию? - спросил Володыёвский.
- Да проскочу, как бог свят, и клянусь вам, что я там настряпаю
бигосу, мне стоит только сказать моим татарам: «Гуляй, душа!..» Они и тут
бы были рады с поножовщиной пройтись по шеям, но я им обещал, что за
каждое насилие будет хорошая веревка! А вот в Пруссии и я в свое
удовольствие погуляю. Почему бы это мне не влезть в Пруссию? Вы-то не
могли, но это все другие дела, поскольку гораздо легче загородить путь
большому войску, чем такой ватажке, как у меня, которую скрыть легче
легкого. Я уже сколько в камышах просидел, а рядом проходил Дуглас, и
ничего, даже и не заметил. А Дуглас тоже, верней всего, пойдет за вами и
откроет мне тут поле действия.
- Но ты его, я слышал, совсем затрепал! - сказал Володыёвский не без
удовольствия.
- Ха, шельма! - добавил пан Заглоба. - Он каждый божий день небось
рубаху менял, небось попотел. Ваша милость с ним не хуже чем с Хованским
справился, и я должен признать, что я и сам не смог бы тут ничего
прибавить, если бы стоял на твоем месте, хотя еще пан Конецпольский
говорил, что лучше Заглобы нет никого для партизанской войны.
- Мне сдается, - сказал Кмицицу Володыёвский, - что если Дуглас
уйдет, то он тут оставит Радзивилла.
- Вот и дай бог! Я только на это и надеюсь, - живо ответствовал
Кмициц. - Если я его начну искать, а он меня, то мы ведь найдем друг
друга. В третий раз он меня не перескочит, а перескочит, то я уж не
поднимусь. Я хорошо помню твои лубненские приемчики и фортели знаю
наизусть, как «Отче наш». Мы с Сорокой каждый день упражняемся, чтобы руку
набить.
- Да что там фортели! - закричал Володыёвский. - Главное - сабля!
Заглоба почувствовал себя слегка задетым этим утверждением, почему
немедленно ответил:
- Каждая мельница все думает, что главное - это крыльями махать, а
знаешь, Михась, почему? У нее полно соломы на чердаке, alias* в башке. И
военная наука тоже основана на этих фортелях, иначе Рох мог быть великим
гетманом, а ты польным.
_______________
* То есть (лат.).
- А что поделывает пан Рох Ковальский?
- Пан Ковальский? Он таскает на голове железный шлем и правильно
делает, в котле капуста лучше варится. В Варшаве он сильно поживился,
разорился себе на хорошую свиту и попер к гусарам, к князю Полубинскому, а
все затем, чтобы можно было достать копьем Каролюса. Он к нам приходит
каждый день в палатку и лупает бельмами, не торчит ли где из соломы
горлышко жбана. Я этого парня не могу отучить от пьянства. Брал бы с меня
хороший пример! Но я ему напророчил, что он сам себе хуже сделал, когда
ушел из лауданской хоругви. Шельма! Неблагодарный! За все мои благодеяния,
которые ему перепали, он меня променял, такой-то сын, на копье!
- Ваша милость его воспитывала?
- Мой друг! Я что, медвежатник? Когда меня спросил об этом пан
Сапега, я ответил, что у них с Рохом был общий praeceptor, но не я, я
смолоду был хороший бочар, и клепки ставил крепко.
- Во-первых, такого бы ты, сударь, не посмел сказать Сапеге, -
отвечал Володыёвский, - а во-вторых, ты вроде ругаешь Ковальского, а сам
бережешь его как зеницу ока.
- А я его предпочту тебе, пан Михал, поскольку я никогда не выносил
майских жучков и влюбчивых пройдох, которые при виде первой попавшейся
юбки начинают подпрыгивать, как немецкие собачки.
- Или как те обезьяны у Казановских, с которыми ваша честь сражалась.
- Смейтесь, смейтесь, сами будете в другой раз брать Варшаву!
- А что, это ты ее взял в прошлый раз?
- А кто, спрашивается, Краковские ворота expugnavit?* Кто задумал
взять в плен генералов? Они теперь сидят на хлебе и воде в Замостье, и
Виттенберг, как взглянет на Врангеля, так и говорит: «Заглоба нас сюда
посадил», - и оба в рев. Если бы пан Сапега не захворал и был бы тут, он
бы вам рассказал, кто первый вытащил шведского клеща из варшавской шкуры.
_______________
* Завоевал, в
|
|
