ременно в  нескольких местах,
чтобы жечь,  резать.  Не  пощадили даже посевов в  полях,  даже деревьев в
садах.
     Кмициц столько времени держал в узде своих татар,  что наконец, когда
он их распустил, как распускают стаю хищных птиц, они совершенно утонули в
резне и  уничтожении.  Один старался перещеголять другого,  а  поскольку в
плен  брать было нельзя,  они  с  утра до  вечера купались в  человеческой
крови.
     Да  и  сам Кмициц,  сохранивший в  своей душе немало дикости,  дал ей
полную волю и,  хоть не мочил рук в крови невинных людей, все-таки смотрел
не  без  удовольствия на  то,  как  она течет.  Душа его была спокойна,  и
совесть его ничего не говорила ему,  поскольку лилась не польская кровь, и
вдобавок еретическая кровь,  так  что  он  считал,  что делает богоугодное
дело.
     Ведь  курфюрст ленник,  то  есть  слуга Речи  Посполитой,  живущий ее
милостями,  первый поднял кощунственную руку на  свою королеву и  госпожу,
так  что его должна была настичь господня кара,  так что Кмициц оказывался
только орудием возмездия господня.
     Поэтому  каждый  вечер  он  спокойно возносил молитвы  при  отблесках
горящих немецких городов,  а когда крики убиваемых заглушали его слова, он
начинал сначала,  чтобы не согрешить грехом неточности в  служении господу
богу.
     Однако он  лелеял в  душе не  только жестокие чувства,  ее согревали,
кроме набожности,  еще и сентиментальные воспоминания, связанные с давними
временами.  Ему часто приходили на  ум  те года,  когда он с  такой славой
совершал набеги на  Хованского,  и  прежние друзья как живые являлись ему.
Кокосинский,  огромный Кульвец-Гиппоцентаврус,  рябой  Раницкий,  в  жилах
которого текла сенаторская кровь,  Углик, умеющий играть на чекане, Рекуц,
которого не  осквернила никогда человеческая кровь,  и  Зенд,  который так
умело подражал голосам птиц и всякого зверя.
     «И все они,  кроме, может быть, только Рекуца, трещат сейчас в адском
огне. А вот сейчас бы они порадовались, они бы кровью умылись, не принимая
греха на душу, и с пользою для Речи Посполитой!..»
     И  тут пан Анджей вздыхал при мысли о  том,  как губительна в  ранней
молодости распущенность,  если  она  еще  на  заре жизни перерезает дорогу
благородным подвигам на веки веков.
     Но больше всего он вздыхал по своей Оленьке,  и чем дальше он заходил
в  глубь Пруссии,  тем жарче горели раны его сердца,  как будто те пожары,
которые он  раздувал,  распаляли и  его  старую  любовь.  Каждый  день  он
мысленно говорил девушке:
     «Голубка моя милая,  может быть,  ты там забыла уже обо Мне,  а  если
вспоминаешь,  то в сердце твоем одно презрение.  А я,  вдали или вблизи от
тебя,  ночью и днем,  в трудах для своей родины, все думаю о тебе и лечу к
тебе душой через леса и  воды,  как измученная птица,  чтобы пасть у твоих
ног.  Речи Посполитой и тебе,  единственной,  я отдал бы всю мою кровь. Но
горе мне, если ты навеки отлучишь меня от своего сердца!»
     С такими думами он шел все дальше на север по границе,  жег и резал и
никого не оставлял в живых.  Его душила ужасная тоска.  Он бы хотел завтра
же  оказаться в  Таурогах,  а  дорога еще  вела  туда  далекая и  трудная,
поскольку только что начала подниматься вся прусская провинция.
     Все,  кто был в  силах,  брались за  оружие,  чтобы отразить страшное
нашествие;  подкрепления прибывали из самых далеких городов, в полки брали
даже  городских подростков,  и  вскоре  всюду  уже  против одного татарина
Пруссия могла выставить двадцать вооруженных воинов.
     Кмициц бросался на эти отряды как молния -  громил, рассеивал, вешал,
вывертывался,  скрывался и снова выплывал на волне пожаров, но, однако, он
не мог идти уже так быстро,  как раньше,  вперед.  Иногда требовалось,  по
татарскому обычаю,  затаиваться целыми неделями в  лесах или в камышах над
берегами озер.  Население вставало,  как на волков,  а  он и кусался,  как
волк,  который одним ударом клыков приносит смерть, и не только защищался,
но и не переставал вести наступательную войну.
     Уважая свое военное ремесло, он иногда, несмотря на погоню, так долго
не двигался из какой-нибудь местности, пока огнем и мечом не уничтожал все
на  несколько миль  вокруг.  Его  прозвище  неведомо какими  путями  стало
известно людям и гремело, повитое грозой и ужасом, до берегов Балтики.
     Правда,  пан  Бабинич мог вернуться в  границы Речи Посполитой и,  не
обращая внимания на шведские гарнизоны,  быстрым маршем дойти до Таурогов,
но  он  не хотел этого делать,  потому что желал служить не себе,  а  Речи
Посполитой.
     Между  тем  пришли  известия,  которые  местным жителям прибавили сил
обороняться и  мстить,  а  в  сердце пана Бабинича поселили жестокое горе.
Прогремела весть о  решающей битве под Варшавой,  которую польский король,
по  всей видимости,  проиграл.  «Карл Густав и  курфюрст побили все войска
Казимира»,  -  из  уст  в  уста повторяли в  Пруссии с  огромной радостью.
«Варшава снова  взята!  Это  самая  большая в  нынешней войне victoria,  и
теперь приходит уже конец Речи Посполитой!»
     Все  люди,  которых забирали в  полон и  клали на  уголья для допроса
татары,  повторяли то же самое;  были и  пр