забрало,  глядел  своими
прекрасными глазами в  зарумянившееся лицо девушки и  прижимал к  устам ее
руку.
     В  другой раз  случилось так,  что  сорвавшийся с  цепи  медведь стал
бросаться на собак и одну за другой задрал их всех. Князь, облаченный лишь
в  легкий испанский наряд,  бросился к  нему с  копьем в  руках и  заколол
свирепого  зверя,   а  заодно  и  телохранителя,  который,  видя  князя  в
опасности, кинулся ему на помощь.
     В  панне Александре,  внучке старого солдата,  с  детства привычной к
войне  и  крови,  воспитанной в  духе  преклонения перед рыцарской силой и
храбростью, эти подвиги не могли не вызвать изумления и даже восторга, ибо
ее  сызмала  приучили почитать смелость в  мужчине едва  ли  не  первейшим
достоинством.
     Меж тем князь что ни день проявлял чудеса храбрости,  и  всё в  честь
Оленьки.   Собравшиеся  гости,  расточая  князю  славословия  и  восторги,
достойные божества,  невольно связывали в  своих разговорах имя  девушки с
именем Богуслава.  Сам он  молчал,  но  глаза его говорили ей то,  чего не
смели произнести уста... Девушка была словно в заколдованном кругу.
     Все было направлено к  тому,  чтобы сближать,  соединять их и в то же
время выделять из общей толпы.  Трудно было,  упомянув князя, не упомянуть
панну Биллевич. Сама Оленька вынуждена была неотступно думать о Богуславе.
Заколдованный круг с каждой минутой смыкался все теснее.
     Вечером,  после игрищ,  в покоях загорались разноцветные фонарики, их
таинственный свет струился,  казалось,  из царства блаженных снов;  воздух
был пропитан упоительными восточными ароматами, тихие звуки невидимых арф,
лютен и  других инструментов ласкали слух,  а среди этих ароматов,  огней,
звуков двигался он,  окруженный всеобщим обожанием,  молодой,  прекрасный,
точно  сказочный  принц,  мужественный,  сверкающий  драгоценностями,  как
солнце, и влюбленный, как пастух...
     Какая же  девушка устояла бы перед этим обаянием,  чья добродетель не
поддалась бы  этим  чарам?  А  избегать молодого князя у  Оленьки не  было
возможности,  ибо  она  жила с  ним  под  одной крышей и  пользовалась его
гостеприимством,  которое хоть  и  было  навязано ей  против ее  воли,  но
дарилось от души и воистину по-королевски.  К тому же Оленька в свое время
не  так  уж  и  неохотно поехала  в  Тауроги,  предпочитая их  ненавистным
Кейданам,  и,  уж конечно, рыцарственный Богуслав, который играл перед ней
роль верного слуги отчизны и  покинутого всеми короля,  был ей милее,  чем
явный изменник Януш. Словом, в начале своего пребывания в Таурогах Оленька
полна была приязненных чувств к молодому князю,  и,  заметив вскоре, что и
он  всеми силами стремится завоевать ее  дружбу,  она не  раз использовала
свое влияние, чтобы помогать людям.
     На третий месяц ее жизни в Таурогах один артиллерийский офицер,  друг
Кетлинга,  был приговорен князем к  расстрелу;  узнав об  этом от молодого
шотландца, панна Биллевич вступилась за офицера.
     - Божество не  просит,  оно  повелевает!  -  ответил  ей  Богуслав и,
разорвав смертный приговор, бросил к ее ногам. - Повелевай! Требуй! Хочешь
- Тауроги сожгу,  только озари свое лицо улыбкой. Ведь мне одна лишь нужна
награда - будь весела и предай забвению все свои старые печали.
     Быть веселой она не  могла,  ибо сердце ее полно было тоски,  обиды и
невыразимого презрения к  тому,  кого  она  полюбила первой любовью и  кто
теперь в  ее  глазах был  хуже отцеубийцы.  Этот Кмициц,  который,  словно
Иуда-христопродавец,  взялся за тридцать сребреников выдать короля шведам,
с  каждым днем представлялся ей все гаже и отвратительней и в конце концов
обратился в некое исчадие зла,  мысль о котором терзала ее неустанно.  Она
не могла простить себе, что любила его, она его ненавидела и в то же время
не могла забыть.
     Обуреваемая  этими  чувствами,   девушка  не   в   силах  была   даже
притвориться веселой, но она испытывала благодарность к Богуславу - уже за
одно то,  что он не причастен был к злодеянию Кмицица, да и за все, что он
делал для нее.  Правда,  ей казалось странным, что молодой князь, при всем
своем  благородстве и  возвышенных чувствах не  спешит на  помощь отчизне,
хоть и не следует примеру изменника Януша; однако она полагала, что князь,
такой  опытный  политик,   знает,  как  поступать,  и  что  этого  требуют
государственные дела,  которых она  своим простым девичьим умом постичь не
может.  На это намекал ей и  сам Богуслав,  объясняя свои частые отлучки в
соседний прусский Тильзит,  говорил,  что  изнемогает под бременем трудов,
что ведет переговоры между Яном Казимиром,  Карлом Густавом и курфюрстом и
надеется спасти отчизну, ввергнутую в пучину бедствий.
     - Не ради наград,  не ради чинов я делаю это, - говорил он Оленьке, -
даже брата Януша -  а  он был мне вместо отца -  приношу в жертву,  ибо не
знаю,  смогу ли вымолить ему жизнь у разгневанной королевы Людвики,