олезни,  а тут навалились и важнейшие,  неотложные дела, от которых порой
зависели судьбы  всей  войны,  -  все  это  терзало князя,  доводя его  до
смертельной душевной усталости.
     И  все  же  неизвестно,  чем  кончилась бы  борьба,  если б  не  было
затронуто самолюбие Богуслава. А был он о себе необычайно высокого мнения.
Он   почитал   себя   несравненным   государственным   деятелем,   великим
полководцем, непобедимым рыцарем и неотразимым покорителем женских сердец.
Пристало ли тому,  кто возил с собой полный сундук любовных писем от самых
знатных заграничных дам, прибегать к силе или дурманным зельям? Неужто его
богатство и титулы, его власть, равная почти королевской, его великое имя,
красота и  изысканная любезность не  в  силах  завоевать ему  сердце  этой
маленькой скромной шляхтяночки?
     И   потом,   насколько  же  больше  будет  его  торжество  и   полнее
наслаждение,  если девушка перестанет противиться и сама, по своей воле, с
бьющимся,  как у пойманной птицы, сердцем, с пылающим лицом и затуманенным
взором упадет в объятия, которые к ней простираются.
     Богуслав весь дрожал,  когда думал об этой минуте,  и  желал ее почти
так же сильно,  как самое Оленьку. Он все ждал, что такая минута настанет,
негодовал,  терял терпение,  обманывал самого себя;  то  казалось ему,  он
приближается к  цели,  то,  напротив,  отдаляется,  и  тогда он восклицал:
«Горю, горю!» - но рук не опускал.
     Прежде  всего  он  окружил  девушку  неотступной заботой,  чтобы  она
почувствовала  к  нему  благодарность и  поверила  в  его  доброту;  князь
понимал,  что  благодарность и  дружеское расположение -  это  ласковый  и
теплый  огонек,  который  позднее,  стоит  его  лишь  раздуть  хорошенько,
разгорится в  жаркое пламя.  Частые их встречи неизбежно должны были этому
способствовать,  и  Богуслав  не  проявлял настойчивости,  боясь  испугать
девушку и лишиться ее доверия.
     Между тем ни  один его взгляд,  ни  одно прикосновение руки,  ни одно
слово -  ничто не было случайным,  все должно было стать той самой каплей,
что  камень точит.  Все,  что он  делал для Оленьки,  могло быть объяснено
радушием хозяина,  тем невинным дружеским влечением, какое испытывает один
человек к  другому,  однако делалось это  так,  словно руку его направляла
любовь.  Граница была  умышленно зыбкой и  туманной,  дабы тем  легче было
переступить ее в  будущем и  дабы девушка окончательно заблудилась в  этом
призрачном царстве,  где каждый предмет мог что-то  значить,  а  мог и  не
значить ничего. Правда, подобная игра не вязалась с врожденной горячностью
Богуслава,  однако он  сдерживал себя,  ибо  считал,  что  лишь так  может
достигнуть цели;  а кроме того, он находил в этой игре удовольствие, точно
такое же,  как паук, ткущий свою паутину, коварный птицелов, расставляющий
свои сети,  или охотник, терпеливо и настойчиво преследующий добычу. Князя
тешила  собственная  проницательность,  деликатность и  изобретательность,
которым он обучился при французском дворе.
     В  то же время он принимал панну Александру,  словно удельную княжну,
но  ей опять-таки нелегко было понять,  делается ли это исключительно ради
нее,  или  причиной  тому  его  врожденная  и  приобретенная любезность по
отношению к прекрасному полу вообще.
     Правда,  она  постоянно  оказывалась  главным  лицом  во  время  всех
увеселений,  всех ристалищ,  кавалькад и  охотничьих забав,  но и это было
довольно  естественно:  ведь  после  отъезда  в  Курляндию  супруги  Януша
Радзивилла панна  Биллевич действительно была  самой  высокородной дамой в
Таурогах.  Хотя в Тауроги,  расположенные около границы,  съехалось, ища у
князя защиты от шведов,  множество шляхтянок с  целой Жмуди,  все они сами
отдавали пальму первенства панне Биллевич,  чей род был знатнее прочих.  И
вот  в  то  время,  когда  вся  Речь  Посполитая  истекала  кровью,  здесь
происходили бесконечные празднества.  Можно было подумать,  что это король
со  всеми придворными дамами и  кавалерами выехал на  лоно  природы,  дабы
предаться веселью и отдохновенью.
     Богуслав  пользовался неограниченной властью  в  Таурогах и  во  всей
соседствующей с ними Княжеской Пруссии,  где бывал частым гостем, а потому
все здесь было к  его услугам.  Города давали ему взаймы деньги и  солдат;
прусское дворянство охотно съезжалось верхом и в каретах на пиры,  охоту и
карусели.  В  честь своей дамы  Богуслав воскресил даже  позабытые к  тому
времени рыцарские турниры.
     Однажды он и сам принял в них участие и, одетый в серебряные доспехи,
опоясанный голубой лентой, которой пришлось повязать его панне Александре,
вышиб  из  седла одного за  другим четырех знаменитейших прусских рыцарей;
пятым был Кетлинг,  а шестым Сакович, хоть последний был силен необычайно,
мог, ухватив за колесо, карету остановить на ходу. И какой восторг охватил
толпу  зрителей,  когда вслед за  этим  серебряный рыцарь,  опустившись на
колени  перед   своей  дамой,   принял  из   ее   рук   венок  победителя!
Приветственные клики  гремели,  подобно  орудийным  раскатам;  развевались
платки,   склонялись  знамена,   а  он,   подня