иц тотчас стал смотреть на него с подозрением.
     - Откуда вдруг такая дружба?  Ты  чего  покраснел?  Каждый день?  Это
почему же - каждый день?
     - Потому что она знала, что я желаю ей добра, и я кое в чем помог ей.
Но это вы поймете из моего рассказа,  а сейчас начну с самого начала. Вам,
быть может,  это неизвестно,  но  меня не было в  Кейданах,  когда приехал
князь конюший и увез панну Биллевич в Тауроги. Как это случилось, не знаю,
люди  толковали по-разному,  одно  скажу:  едва они  приехали,  все  сразу
заметили, что князь влюблен без памяти.
     - Да покарает его господь! - вскричал Кмициц.
     - Началось веселье,  какого свет не видал, всякие турниры, состязания
с кольцами...  Можно было подумать,  что кругом царит мир и спокойствие; а
между  тем  в  Тауроги что  ни  день  летели  письма,  приезжали гонцы  от
курфюрста,  от князя Януша.  Мы знали,  что князь Януш, теснимый Сапегой и
конфедератами, заклинает ради всего святого прийти к нему на помощь, иначе
он погибнет.  А нам хоть бы что! У курфюрста на границе стоят в готовности
войска,  капитаны подходят,  ведя с  собою рекрутов,  а мы все ни с места,
князь никак не может расстаться с девицей.
     - Так вот отчего Богуслав не шел на помощь брату, - заметил Заглоба.
     - Ну  да.  То  же  и  Патерсон  говорил,  и  все  приближенные князя.
Некоторые роптали,  а другие радовались, что Радзивиллы погибнут. Все дела
за  князя  делал  Сакович,  он  и  на  письма отвечал,  и  с  посланниками
совещался, князь же всю свою изобретательность прилагал лишь к тому, чтобы
устроить какое-нибудь  увеселение,  либо  конную кавалькаду,  либо  охоту.
Деньгами сорил -  это он-то,  скупец,  - налево и направо, лес приказал на
целые мили вырубить, чтобы вида из ее окошек не портил, - словом, поистине
устилал ее путь розами, такой пышный прием ей устроил, что хоть и шведской
принцессе впору. И многие жалели девушку, говорили даже: «Горе ей, к добру
все это не приведет,  ведь жениться-то князь на ней не женится;  едва лишь
он завладеет ее сердцем, тут она и погибла». Но оказалось, что эта девушка
не из таких, кого можно совратить с пути добродетели. О нет!
     - Еще бы!  -  подхватил Кмициц,  вскочив с  места.  -  Уж  мне-то это
известно, как никому другому!
     - Ну  и  как же  панна Биллевич принимала эти королевские почести?  -
спросил Володыёвский.
     - Сначала благосклонно,  хоть  и  заметно было,  что  на  душе у  нее
нерадостно.  Она ездила на  охоту,  на  прогулки,  бывала на  маскарадах и
турнирах,  полагая,  видимо, что таков принятый при дворе князя обычай. Но
вскоре она поняла,  что все это затевалось ради нее. А тут князь, не зная,
какое бы еще развлечение придумать, решил потешить панну Биллевич зрелищем
войны. Подожгли деревню близ Таурогов, пехота защищала ее, князь атаковал.
Разумеется, он одержал великую победу и собрал обильную дань похвал, после
чего,  рассказывают,  упал  к  ногам  своей  дамы  и  просил разделить его
чувства. Неизвестно, что он ей там proposuit*, только с той поры их дружбе
пришел конец.  Она  день  и  ночь не  отходила теперь от  своего дяди пана
мечника россиенского, а князь...
     _______________
     * Предложил (лат.).

     - Стал угрожать ей? - вскричал Кмициц.
     - Где там!  Стал наряжаться греческим пастушком,  Филемоном; нарочные
поскакали  в  Кенигсберг  за  моделями  пастушеских одежд,  за  лентами  и
париками.  Князь изображал отчаяние, ходил под ее окнами и играл на лютне.
Но вот что я вам скажу,  и скажу то, что думаю: князь человек бессердечный
и  всегда был лютым врагом девичьей добродетели,  у меня на родине о таких
людях говорят:  «От его вздохов не один девичий парус порвался»,  -  но на
сей раз он и вправду влюбился;  и неудивительно, ибо панна Биллевич скорее
подобна богине, нежели простой смертной.
     Тут Гасслинг снова покраснел,  но  пан Анджей ничего не заметил,  так
как  в  эту  минуту,   подбоченившись  от  гордости  и  удовольствия,   он
торжествующе смотрел на Заглобу и Володыёвского.
     - Это верно,  она вылитая Диана, только месяца в волосах недостает, -
сказал маленький рыцарь.
     - Что Диана!  Собственные псы облаяли бы Диану,  если б увидели панну
Биллевич! - воскликнул Кмициц.
     - Потому я и сказал «неудивительно», - ответил Гасслинг.
     - Ну,  ладно!  Да  только я  бы его за эту наглость на медленном огне
поджарил, я бы его за эту наглость железными подковами подковал...
     - Полно,  братец, полно, - прервал пана Анджея Заглоба, - доберись-ка
до  него сначала,  тогда и  куражься,  а  теперь пусть рыцарь рассказывает
дальше.
     - Не  раз  я  стоял  на  страже у  дверей его  спальни,  -  продолжал
Гасслинг,  -  и  слышал,  как он ворочался в  постели и  все вздыхал,  все
разговаривал сам с собой,  все шипел,  словно от боли,