дместья  со   стороны  Нового  Свята;
кровопролитный и  не  слишком успешный,  он,  однако,  достиг своей первой
цели,  то  есть  отвлек внимание шведов от  редута,  где  засел Кмициц,  и
позволил его людям перевести дух.  Поляки, впрочем, продвинулись до самого
Казимировского дворца, но удержать его не смогли.
     С  другой стороны они ударили на  дворец Данилловичей и  на Гданьский
дом  и  также отступили.  Опять погибло несколько сот  человек.  Одно лишь
утешало  короля:  он  видел,  что  даже  ополчение с  небывалой отвагой  и
самоотвержением рвется на  стены и  что  эти  попытки,  хоть и  не  вполне
удачные,  не только не обескуражили его бойцов,  но,  напротив, укрепили в
них уверенность в победе.
     Но  самым радостным событием тех  дней явился приход Яна Замойского и
Чарнецкого.  Первый  привел  из  Замостья  великолепную пехоту  и  тяжелые
орудия,  равных которым у  шведов в  Варшаве не  было.  Второй,  как  было
уговорено с Сапегой, оставил часть литовских войск и подлясского ополчения
под  командой Яна  Скшетуского караулить армию  Дугласа,  а  сам  прибыл в
Варшаву,  чтобы принять участие в генеральном штурме.  Все надеялись,  - и
Чарнецкий тоже разделял эту уверенность, - что этот штурм будет последним.
     Тяжелые пушки были  установлены на  редуте,  захваченном Кмицицем,  и
тотчас принялись обстреливать стены и ворота,  с первых же залпов заставив
умолкнуть  шведские  единороги.   Тогда  эту  позицию  занял  сам  генерал
Гродзицкий, а Кмициц вернулся к своим татарам.
     Не  успел он  доехать до  своей квартиры,  как его вызвали в  Уяздов.
Король  в  присутствии всего  штаба  вознес молодого рыцаря до  небес;  не
скупились на похвалы и сам Чарнецкий,  и Сапега, и Любомирский, и коронные
гетманы.  А он стоял перед ними в разорванной, обсыпанной землей одежде, с
почерневшим  от  порохового  дыма  лицом,  невыспавшийся,  измученный,  но
счастливый,  что удержал редут,  заслужил столько похвал и снискал великую
славу у обоих войск.
     Поздравляли его вместе с другими и Володыёвский, и пан Заглоба.
     - Ты даже не знаешь, пан Анджей, - сказал ему маленький рыцарь, - как
сам король тебя почитает. Вчера пан Чарнецкий взял меня с собой на военный
совет.  Говорили о  штурме,  а потом о только что присланных донесениях из
Литвы,  о  тамошней войне и  о  бесчинствах,  творимых Понтусом и шведами.
Стали советоваться,  как бы там подлить масла в огонь, а Сапега и говорит:
«Лучше бы всего послать туда несколько хоругвей и человека, который сумеет
стать для Литвы тем, чем в начале войны был для Великой Польши Чарнецкий».
А король в ответ:  «Такой у нас есть только один -  Бабинич». И все тотчас
согласились.
     - В  Литву,  а  особенно на Жмудь,  я  поеду с  величайшей охотой,  -
ответил Кмициц.  -  Я  и  сам собирался просить об этом короля,  хочу лишь
дождаться, пока возьмем Варшаву.
     - Генеральный штурм назначен на  завтра,  -  сказал,  подходя к  ним,
Заглоба.
     - Знаю, а как себя чувствует Кетлинг?
     - Кто это? Гасслинг, что ли?
     - Это  одно и  то  же,  у  него два  имени,  как принято у  англичан,
шотландцев и у многих других народов.
     - Да,  в самом деле,  - ответил Заглоба. - А у испанца на каждый день
недели другое имя.  Твой вестовой сказал мне, что Гасслинг, он же Кетлинг,
уже здоров;  разговаривать начал,  ходит,  и лихорадка его прошла,  только
есть поминутно просит.
     - А ты к нему заходил? - спросил Кмициц маленького рыцаря.
     - Не заходил, некогда было. До того ли тут перед штурмом!
     - Так пойдемте сейчас!
     - Ступай-ка выспись сначала! - сказал Заглоба.
     - Да, верно! Я едва на ногах стою!
     И пан Анджей,  придя к себе, последовал совету Заглобы, тем более что
и   Гасслинга  застал  спящим.   Зато  вечером  его  навестили  Заглоба  с
Володыёвским,  и друзья расположились в просторном шалаше,  который татары
построили для своего «багадыра».  Кемличи разливали старый, столетний мед,
присланный Кмицицу королем, и они пили его с превеликой охотой, потому что
погода  стояла  жаркая.   Гасслинг,  еще  бледный  и  изнуренный,  черпал,
казалось,   живительную  силу  в   драгоценном  напитке.   Заглоба  только
причмокивал и отирал пот со лба.
     - Гей!  И грохочут же эти пушки!  - промолвил, прислушавшись, молодой
шотландец.  -  Завтра вы  пойдете на приступ...  Хорошо тому,  кто здоров!
Благослови вас бог!  Я  не вашей крови и служил тому,  кому нанимался,  но
желаю победы вам. Ах, что за мед! Прямо новая жизнь в меня вливается...
     Так говорил он,  отбрасывая со лба свои золотистые волосы и подымая к
небу голубые глаза; а лицом он был совсем еще мальчик и дивно хорош собой.
Заглоба даже умилился, глядя на него.
     - Хорошо ты,  пан рыцарь, говоришь по-польски, не хуже любого из нас.
Стань поляком,  полюби нашу отчизну -  достойное дело сделаешь,  а  и меду
будешь пить, сколько пожелаешь! Ты солдат, и король наш охотно примет тебя
в подданные.
     - Тем более что я дворянин,  -  ответил Гасслинг.  -  Полное мое имя:
Гасслинг-Кетлинг оф Элджин.  Моя семья ведет свое происхождение из Англии,
хоть и осела в Шотландии.
     - Это все края далекие,  заморские,  здесь человеку как-то  приличнее
жить, - заметил Заглоба.
     - А я не жалуюсь. Мне здесь хорошо!
     - Зато  нам  плохо!   -  объявил  Кмициц,  который  с  самого  начала
беспокойно ерзал по скамье.  -  Нам не терпится услышать,  что творилось в
Таурогах, а вы тут разглагольствуете, кто откуда родом.
     - Спрашивайте, я буду отвечать.
     - Часто ли ты видел панну Биллевич?
     На бледном лице Гасслинга вспыхнул и погас слабый румянец.
     - Каждый день, - ответил он.
     А пан Кми